Глава 14. Ульяна
Настоящее время
Рука Богдана перемещается ниже, заставляя меня задохнуться от нашего физического контакта, и сжимает мои пальцы. Сильно. Золотое обручальное кольцо впивается в соседние фаланги, отчего я морщусь от боли. Замираю, переставая дышать, и изучаю мужественное лицо, подсчитывая, сколько лет прошло с нашей последней встречи.
Первые годы я просыпалась от кошмаров, понимая, что он обязательно отомстит. Не сомневалась в том, что Богдан не спустит с рук предательства. Только по прошествии пяти лет после вынесения обвинительного приговора напряжение пошло на убыль. Нет, не потому, что я рассчитывала, что он забыл, – подобное даже представить невозможно, просто догадалась, что решил покарать своими руками. Надеяться на то, что его убьют в колонии строгого режима, не приходилось, я слишком хорошо была осведомлена о его силе и способности выживать.
И всё же, несмотря на тысячи причин его ненавидеть, сердце пропускает удар, пока мой взгляд касается сурово сжатых губ, щёк, покрытых щетиной, которую не сбрил с утра, прямого носа и глаз, таких серых и ледяных, что я ёжусь от холода, исходящего от них.
Последний раз я видела Скуратова в стенах областного суда N области, когда его вели под конвоем два сотрудника специального подразделения милиции. Он только покинул зал судебного заседания, на котором прокурор предъявил неоспоримое вещественное доказательство – оружие, принесшее смерть Игорю Лебедеву.
Руки скованы наручниками за спиной, а сам парень в чёрной одежде ступает по длинному коридору словно падший ангел, с бесстрастным выражением на лице. При взгляде на него кажется, что развернувшийся вокруг его персоны ад – ерунда, а он лишь вышел на прогулку.
Я, тощая как жердь, измождённая и бесконечно уставшая, стояла, вжимаясь в стену, в надежде слиться с ней и остаться незамеченной. Приставы на входе пропустили меня только после того, как я уговорила одногруппницу, проходящую здесь студенческую практику, провести меня. Не знаю, что мной двигало, но мне требовалось посмотреть на него хотя бы ещё один раз. Да, пусть всё, что было между нами, искусно созданная им иллюзия, а боль, причинённая его поступками, растоптала мою душу. Вспоров нутро и вытряхнув из маленькой девчонки все внутренности, он изменил меня навсегда, потому что ту пустоту пришлось чем-то заполнять. И я заполнила. Моя ненависть к нему была необъятной, всепоглощающей и сметающей всё на своём пути, она овладела мной и вытеснила из ума и сердца всё прочее, оставив там только себя. Но мне требовалась эта последняя встреча.
Тогда он, словно почувствовав мой сверлящий взгляд, встретился со мной глазами, и я от страха ещё сильнее припала к холодной стене, содрогаясь от крупной дрожи. Но всё же я вытерпела ненависть, которой он ударял. Упрямо не опуская ресниц, смотрела на него в упор, возвращая это же чувство обратно.
– Пришёл долги собирать, – отвечает каратель, явившийся по мою душу. От Богдана исходит аура власти и опасности, а в глазах обещание скорой расправы. Открываю и тут же захлопываю рот, задыхаясь от угрозы, звучащей в его голосе, подсчитывая все прегрешения, которые накопились за мной за эти годы.
– Не ждала тебя так рано, – мои слова кровоточат сарказмом, когда я поднимаюсь, выдёргивая из его цепкого захвата пальцы и прижимая документы к груди, и выставляю вперёд приобретённую за эти годы стервозность, точно броню, – пятнадцать лет ещё не минуло.
Он ухмыляется, выпрямляясь следом, но глаз не касается расслабленность тела.
– Решил устроить тебе сюрприз. Для такого можно и откинуться раньше срока.
От Богдана разит деньгами. На нём дорогущий костюм, из которого, наверное, только рубашка стоит больше, чем мой месячный заработок, а стоимость ботинок помогла бы закрыть нам с мужем ипотеку. Я не следила за делом Скуратова, не знала, подавал ли его адвокат апелляцию, попал ли он под амнистию, но, понимая, за чьё убийство он был осуждён, не сомневалась, что срок его заключения не будет сокращён. Однако, вопреки всему, он стоит передо мной: сытый, богатый, здоровый и злой.
– Что, Скуратов, набил себе на спине купола? – расслабляюсь, отводя назад напряжённые плечи, – мне теперь светит лишь смерть, так почему бы не принять её с достоинством.
– Только твоё лицо, чтобы помнить суку, которая меня посадила, – отвечает бывший заключённый, до неприличия сократив разделявшее нас расстояние. Распахнутый пиджак Богдана касается моей рубашки, а ухо опаляет его горячее дыхание, и я позорно отскакиваю, словно обжегшись. Оглядываюсь по сторонам, кажется, на нас смотрит всё Управление, но в коридоре мало людей, только адвокат, которого я застала со Скуратовым, с огромным любопытством наблюдает за этой сценой.
Пячусь, испугавшись нашей близости и электрического покалывания, прошедшего по коже от его вторжения в моё пространство. Он смотрит на меня по-волчьи, едва не обнажая клыки, будто готовясь к нападению. Но когда из кабинета начальника управления выходит оперативник и направляется ко мне, я бегающим взглядом смотрю то на одного, то на другого, в страхе, что Скуратов сейчас что-то сделает, что навсегда испортит мне репутацию. Погружённый в свои мысли, опер не церемонясь приближается ко мне и уводит в сторону от посторонних ушей. Пока он сообщает мне неприятную новость, мой давний знакомый одними губами произносит: «Ещё увидимся» - и уходит.
– Ульяна, сообщили ещё об одной убитой. Допрос и собрание отменяются, нужно ехать на место преступления.
В столице промышлял маньяк, убивающий молодых женщин схожего со мной типажа. Расследованием занималась следственная группа, частью которой я была. Рабочая суета и в горячка следственных действий, вычистила из головы все мысли о бывшем заключённом. Бывшем парне. Бывшем любимом. Первом мужчине.
Домой я заявилась только на следующее утро, оказавшееся субботним. Сил не осталось даже доползти до кровати, и я отрубилась на диване в гостиной, а Олег смилостивился и не стал меня будить, оставив досыпать до самого вечера.
Со своим мужем я познакомилась после переезда в Москву. Из города N я сбежала почти сразу, как огласили приговор и срок – пятнадцать лет лишения свободы. Я надеялась затеряться в столице, хоть и знала, что при желании Стрелок меня всё равно найдёт, но иллюзия безопасности помогала выживать все эти годы.
Довольно скоро мне удалось перевестись в новый университет, только вот, я потеряла несколько лет учёбы и сменила специализацию на уголовное право. Казалось, если нацеплю на плечи ментовские погоны – это как-то меня защитит, стерев мою причастность к криминальному миру. А ведь я, дочь милиционера, погрязла в нём по самые уши. Олегу удалось привнести в мою жизнь спокойствие и стабильность, которых так не хватало мне после связи с бандитом. Правильный, непогрешимый, как таблица умножения, он напоминал мне меня до того, как я испачкалась об Скуратова, только разумнее и опытнее.
Но последние время я едва ли не лезла на стену от ощущения неправильности происходящего. Требовалось, чтобы меня от мужа что-то отделяло: пространство, расстояние, время, а при отсутствии оного – стена. Только не рядом. Я задыхалась от его внимания, близости и чувств. Они накрывали, удушая, наполняя всё вокруг собой и вытесняя из меня собственное «я».
Все эти годы, преисполненная благодарностью к нему, я не находила в себе сил подать на развод. На самом деле всерьёз и не помышляла об этом. Просто задерживалась на работе допоздна даже в те дни, когда сидеть до двенадцати ночи под завалом бумаг не имелось причин. Искала дополнительные задания, новые поручения, опасные миссии, лишь бы не пребывать рядом с ним. Зачастую это происходило почти безотчётно для моего сознания. Обманывать себя в том, что я просто одержима своей работой, прикрываясь ей каждый раз, было куда проще, чем честно признаться себе в том, что нужно что-то менять.
Запах его чувствовать не желала, прикосновения тёплых рук к своему телу отвращали до судорог. Хотелось попросить замолчать, когда его голос прорезался в тишине и начинал вещать о детях, а самой закрыть ладонями уши и забиться в дальний угол в квартире. Только вот я себя последней тварью чувствовала, потому что он меня обожал. И в отличие от любимой жены человек-то он хороший, порядочный. Когда я сдохнуть мечтала – помог мне, вытянул из трясины ненависти к себе. Но спустя годы это всё равно не способствовало тому, чтобы симпатия и привязанность переросли в нечто более существенное. Да, я испытывала к нему теплоту, как к хорошему другу, уважала в нём замечательного специалиста, но не любила его как мужчину.
– Ульян, – тормошит меня за плечо. Мычу что-то нечленораздельное в расчёте на то, что он оставят в покое моё уставшее тело. – Корпоратив. Помнишь?
Зарываюсь головой под одеяло и уже не мычу, а стону от досады. Всю ночь на работе я грезила тем, как откупорю субботним вечером бутылку красного сухого, запивая им свои страхи и строя планы по сооружению баррикад прямо перед входом в квартиру.
Я действительно обещала Олегу, что сопровожу его на этом вечере. Но дата корпоратива совершенно выветрилась из головы. Мужа не так давно переманили в крупную строительную компанию, и он старался угодить руководству, исполняя каждое поручение с одержимостью фанатика. Предложение по зарплате было настолько заманчивым, а перспективы – радужными, что никто из «Би-Компани» не ждал отказа.
– Так и знал, что ты забыла, – с обиженными нотками в голосе произносит Олег.
– Нет, не забыла, – отвечаю, вылезая из укрытия, – даже платье приготовила. Честно.
Лучшая подруга, будучи женой богатого человека, почти всё свободное время развлекалась, скупая шмотьё из новых коллекций, и, когда у меня находилась минутка, мы проводили её вдвоём. Она в рассказах о том, как они с мужем пытаются зачать ребенка, и я о том, как стараюсь этого избежать.
– Это шик, Улька! – рассматривая моё отражение в зеркале, заявила подруга. Мне и самой нравилось то, что я видела. Вырез у алого платья был настолько глубокий, а ткань – тонкой, что наличие белья под него просто не задумывалось автором сего творения.
Взглянув на ценник и имя знаменитого дома моды, я отбросила этикетку как ужаленная, делая вид, что платье мне больше не по вкусу. Но Мила, заметив моё замешательство, добавила эту шёлковую тряпочку и туфли на тонкой шпильке к горе своих покупок со словами, что я расплачусь за них, когда Олег разбогатеет. Что значило – никогда, ибо даже с его новым местом работы покупать такие наряды мы не могли себе позволить.
Мой вид настолько впечатлил мужа, что он едва ли был способен и слово сказать. В очередной раз, как самой бездушной стерве на свете, мне хотелось вытереть слюни Олега и, похлопав по плечу, собрать вещи и уйти. Но я не уходила. То ли себя жалела, то ли его. Себя, потому что такое существование стало привычным, пусть и обременительным, но не требовало от меня дополнительных энергозатрат. А его… потому что не хотела слышать, как будет унижаться.
Обычно я никогда не посещала подобного рода рабочие мероприятия мужа. Необходимости в этом раньше не возникало, а я не любила общество пьяных посторонних людей. В «Би-Компани», со слов Олега, относились к каждому сотруднику как к члену большой семьи и старались привнести праздник и в существование вторых половин своих работников. Слыша эту восторженную речь, я закатывала глаза, но молчала. Слишком далека я была от шумной корпоративной жизни.
Перед стеклянными дверями ресторана, расположенного в одной из высоток Москва-Сити, стояла вереница хостес, готовых услужливо проводить гостей к столику через коридор, украшенный эмблемами компании. Муж, захлёбываясь от радости, перечислял приглашённых на вечер звезд и гордо вёл меня по проходу, пока я пыталась найти глазами бар и понять, будут ли напитки отвечать размаху празднества.
– Улечка, тут главный акционер компании, я тебе о нём рассказывал. Крутой мужик, – не скрывая мальчишеского восхищения, сообщил Олег. О ком он только не рассказывал, едва ли не о каждом коллеге в отделе, но обычно, когда я отдыхала дома, слушать сплетни не оставалось ни сил, ни желания, поэтому его слова проходили фоном.
Из интереса я всё же обернулась и уставилась на скульптурный профиль Скуратова. Тихо злясь, прикрываю глаза. Игра. Эта игра началась не вчера, а в день, когда он разузнал, кто мой муж, и пригласил его под своё крылышко, а может быть и еще раньше, кто знает. Только чего он хотел этим добиться? Я медленно поднимаю веки и встречаюсь со скучающим взглядом Стрелка, направленным на меня. Он салютует мне высоким бокалом, в котором пузырится шампанское, в знак приветствия. Что же, вероятно, он решил, что делать вид, будто мы не знакомы, ему не интересно.
Кажется, мой муж не обратил внимания на этот жест, а, возможно, решил, что он был подарен не мне, и продолжил рассказывать о том, что рядом с акционером руководитель его подразделения.
Как неминуемое бедствие, вся троица во главе с Богданом, ведущим под руку тонкую, как игла, девицу, направилась к нам. Мой муж заметно напрягся, посчитав, что сейчас этот самый акционер удостоит своим вниманием рядового инженера. Я ощутила, как Олег надулся от самодовольства, готовясь пожать руку идолу.
Я узнала бы Богдана по этой походке, даже если бы он устроил здесь бал-маскарад. Спортивная, пружинистая, уверенная походка мужчины, который непонятным для меня образом вдруг оказался на вершине мира, а мы, простые смертные, у её подножия. Скуратов и раньше был красив до боли в глазах, но возраст пошёл ему на пользу, придав суровую мужественность резким чертам лица. Женщины вокруг оборачивались в его сторону, точно примагниченные исходящей от него энергией и силой. А я, наоборот, не в состоянии смотреть на него, потому что, вопреки моим действиям, он всё равно вышел в дамки.
Отвела взгляд в сторону и захватила с подноса дрейфующего рядом официанта бокал шампанского. Хотелось запить появившуюся на языке горечь. Казалось, всё произошедшее по его вине, пока он находился в СИЗО, давно покрылось плесенью, но каждый раз, возвращаясь в памяти к событиям того времени, я сгибалась в три погибели от пронзающей меня боли. Мою раненую душу успокаивало лишь то, что он получил наказание, но, очевидно, мало.
– Знакомьтесь, Богдан Львович, это наш новый проектировщик, – приблизившись к нам, произнёс руководитель Олега – тучный мужчина в районе пятидесяти лет, – Олег Кузьмин и его девушка.
– Супруга, – поправил Богдан, и все кроме меня удивлённо на него уставились. – Мы знакомы с Ульяной Владиславовной… Кузьминой?
Скуратов смотрит на меня так напряжённо, будто под прицелом держит. Вот-вот спустит курок, и всё вокруг разлетится вдребезги. От той лёгкости, которая исходила от него минуту назад, не осталось и следа. Я вижу, как его взгляд скользит к пальцам Олега, который обнимает меня за талию, прижимая к себе так, словно он настолько взволнован происходящим, что ищет во мне опору.
– Евстигнеева, – поправляю его, и лишь тогда он поднимает глаза ко мне. Воздух будто сжимается, становится вязким, густым, как вата, и у меня совсем нет сил вздохнуть. Наши зрители не способны понять, что происходит, и только переводят взгляд с меня на него и обратно, пытаясь разгадать причину возникшего напряжения.
– Вы знакомы? – едва слышно переспрашивает шокированный муж, а я безразлично пожимаю плечами, словно со Скуратовым мы как-то раз случайно пересеклись. Мой взгляд перемещается на его девушку, которая, как и все остальные, пребывает в оторопи. Её мутные глаза наводят на подозрение о том, что это её обычное состояние. Но я понимаю, почему она рядом с ним – красива настолько, что дух захватывает. Он светловолосый бог, и она, под стать ему в своём серебристом платье, затмевает всех присутствующих дам.
К нашей компании подходит организатор и что-то шепчет Скуратову. Его уводят на сцену, вероятно, для того, чтобы он, как хозяин вечера, сообщил, как он всех рад видеть. Но на его жёстком лице нет и намека на улыбку или благосклонность к тем, кого он здесь сегодня собрал. Я вдруг на мгновение замечаю, что с него слетает маска, а всё происходящее его напрягает и раздражает. Но это длится долю секунды, а затем испаряется с его лица, и возвращается дежурно-расслабленное выражение, которое было, когда я обнаружила его здесь.
Он что-то произносит, и в зале раздаётся дружный смех. На его губах сдержанная улыбка, словно он точно знал, какой эффект произведёт на окружающих. Его сила и власть притягивали. Но я даже не сомневалась, что больше половины приглашённых сюда людей ненавидят его. Просто потому, что он не один из них.
У меня ещё не нашлось времени выяснить, как он избавился от заключения. Конечно, об этом ни слова не упоминалось в прессе. Попадались незначительные сплетни, но вся информация о нём была вычищена до блеска, рисуя образ образцового бизнесмена. А я ломала голову, через сколько трупов ему для этого пришлось перешагнуть.
Выпив совсем чуть-чуть, я отчетливо ощущала опьянение. Должно быть сказывалась накопившаяся усталость и стресс. Пару раз каблук подворачивался, и я, спотыкаясь, хваталась за Олега, который уткнулся в телефон, пока мы стояли в ожидании выхода певицы. Ужасно хотелось поскорее уйти отсюда, но вместе с тем я всё время искала глазами Скуратова.
– Не возражаете, если я приглашу вашу жену на танец? – раздался голос Богдана за моей спиной. Я стою не поворачиваясь, пытаясь подать Олегу сигнал, чтобы он не отдавал меня в его лапы, но тот не понял моих намёков.
Рука Скуратова оказывается на обнажённой части моей спины ещё до того, как муж успел что-то ответить. Меня пронзает током с такой силой, что я выгибаюсь, пытаясь избавиться от нашего контакта, но Богдан подходит ещё ближе, не давая мне отступить.
– Да-да, конечно, – соглашается явно выбитый из колеи Олег, удивлённо нас изучая. Чувствую, устроит мне дома разбор полетов.
Путь к отведённому для танцев месту не отложился в моей памяти. Всё моё сознание было направлено к тем частям тела, которых касался Богдан. Легко, почти невесомо, но вызывая дрожь и трепет. Я упрямо изучала его галстук, когда он повёл меня в танце, трусливо боясь взглянуть ему в глаза, но остро чувствуя, как он смотрит на меня.
Оставалось лишь предполагать, что же он уготовил для меня, что позволит ему почувствовать себя отомщённым. Сейчас он молчал, испытывая моё терпение и натягивая мои нервы до предела.
– Хочешь меня убить – убей, – говорит за меня ударившее в голову шампанское.
– Это было бы слишком просто, – его голос бархатистый, тягучий как мёд, обволакивает всю меня и пьянит куда сильнее алкоголя. Я совершаю ошибку, поднимая на него ресницы, утопая в тёмном как ночь взгляде. Во рту пересыхает, и я теряюсь как девчонка, не хватало ещё, чтобы щёки тронул позорный румянец.
Захваченная обществом Скуратова, я не сразу соображаю, что его пальцы фривольно блуждают по моему телу, откровенно лаская, а сама я таю, как снег на солнце. Перевожу испуганный взгляд на окружающих нас людей и понимаю, что все вокруг следят за нами, некоторые снимают на телефон, наверняка для того, чтобы выложить в Инстаграм. Я ищу глазами Олега, слишком поздно поняв, что позорю его. Ведь каждый в понедельник будет судачить о том, что его жена ластилась как кошка к постороннему мужчине, удачно отказавшемуся миллионером. Я не понимаю, что со мной. Шампанское или его близость так действуют, и меня это пугает до чёртиков.
– Мне нужно к мужу, – отвечаю, пытаясь отстраниться, но он удерживает меня стальной хваткой, и в создавшейся секундной суматохе одна из тонких бретелей сползает с плеча, оголяя грудь. Я в ужасе тороплюсь исправить ситуацию, пожалев, что не воспользовалась специальным скотчем, но Богдан отводит мою руку и, задевая пальцами напряжённый сосок, издевательски медленно возвращает бретельку на место.
Он смотрит мне в глаза, и там, за их серым, бескрайним холодом, невозможно что-либо прочитать. Пальцы Скуратова так и остаются на бретельке, словно в угрозе, что в любой момент он может и вовсе сорвать с меня эту тряпочку.
– Муж твой работой занят, не до тебя ему сейчас, – ставит он меня в известность пренебрежительным тоном, и опустив свою руку, дополняет, – иди умойся, тебя трясет.
Он прав, но кажется, я успела сродниться с этим состоянием. Ему не нужно сейчас произносить вслух, что здесь, на глазах у коллег мужа, я в его власти. И я подчиняюсь, в надежде, что потом смогу оправдаться перед Олегом, а сейчас от Скуратова – сбежать. Каблуки дрожат подо мной и дойдя до уборной, навалившись на ладони всем телом упираюсь ими в мраморную раковину, пытаюсь сфокусировать взгляд на своём отражении. Но оно сначала двоится, а затем троится и расползается совсем. Рассчитывая на то, что холодная вода хоть чуточку вернет мне разум, я умываюсь. Легче становится лишь на мгновение, и пошатываясь я покидаю комнату, натыкаясь на мощную мужскую грудь.
– Как ты? – интересуется Скуратов, придерживая меня за плечи.
– Без тебя было бы лучше, – я осматриваю пустой коридор и передергиваю плечами в надежде, что он уберет с них свои руки, но тщетно. Очень хочется гордо развернуться и уйти, но тело, мягкое, как вата. Не послушное, будто и вовсе не мне принадлежит. – Отпусти.
– И куда ты уйдешь отсюда в таком состоянии? – насмешливо интересуется.
Я каким-то чудом выскальзываю из его рук и устремляюсь вперед по длинному коридору, увешанному зеркалами, создающими иллюзию его бесконечности. И вроде ногами я переступаю, но кажется, что не двигаюсь с места. Пол подо мной становится вдруг зыбучим песком, я буквально проваливаюсь в него, утопая, пока чьи-то сильные руки не подхватывают меня.
Меня словно убаюкивает это покачивание, создаваемое мужчиной при ходьбе. Я забываю, где, с кем и мир вокруг заполоняет пустота.
Он смотрит мне в глаза, и там, за их серым, бескрайним холодом, невозможно что-либо прочитать. Пальцы Скуратова так и остаются на бретельке, словно предупреждая, что в любой момент он может и вовсе сорвать с меня эту тряпочку.
– Муж твой работой занят, не до тебя ему сейчас, – ставит он меня в известность пренебрежительным тоном и, опустив свою руку, дополняет: – Иди умойся, тебя трясет.
Он прав, но кажется, я успела сродниться с этим состоянием. Ему не нужно произносить угрозы вслух, здесь, на глазах у коллег мужа, я в его власти. И я подчиняюсь в надежде, что потом смогу оправдаться перед Олегом, а сейчас от Скуратова – сбежать. Каблуки дрожат подо мной, и, дойдя до уборной, навалившись на ладони всем телом, упираюсь ими в мраморную раковину, пытаюсь сфокусировать взгляд на своём отражении. Но оно сначала двоится, а затем троится и расползается совсем. Рассчитывая на то, что холодная вода хоть чуточку вернёт мне разум, я умываюсь. Легче становится лишь на мгновение, и пошатываясь я покидаю комнату, натыкаясь на мощную мужскую грудь.
– Как ты? – интересуется Скуратов, придерживая меня за плечи.
– Без тебя было бы лучше, – я осматриваю пустой коридор и передёргиваю плечами в надежде, что он уберёт с них свои руки, но тщетно. Очень хочется гордо развернуться и уйти, но тело мягкое, как вата. Непослушное, будто и вовсе не мне принадлежит. – Отпусти.
– И куда ты уйдёшь отсюда в таком состоянии? – насмешливо интересуется.
Я каким-то чудом выскальзываю из его рук и устремляюсь вперёд по длинному коридору, увешанному зеркалами, создающими иллюзию его бесконечности. И вроде ногами я переступаю, но кажется, что не двигаюсь с места. Пол подо мной становится вдруг зыбучим песком, я буквально проваливаюсь в него, утопая, пока чьи-то сильные руки не подхватывают моё ослабшее тело.
Меня словно убаюкивает это покачивание, создаваемое мужчиной при ходьбе. Я забываю, где я, с кем, и мир вокруг заполоняет пустота.
Не помню, когда последний раз так спала: долго, сладко, с ощущением того, что наконец-то выспалась. Нежусь в ласке шёлковых простыней и потягиваюсь. Где-то рядом жужжит неприятная, докучливая и однозначно лишняя мысль о том, что мне тут не место. Но это ведь только сон, разве я не заслужила на него право… Но жужжание не отпускает, становясь всё громче и громче, пока не вытесняет меня из грёз, беспощадно возвращая в явь.
Я не помню, как оказалась здесь, от слова совсем. Порывшись в памяти, откопала лишь последний чёткий момент, когда мы танцевали с Богданом, а дальше всё разбивалось на разрозненные эпизоды, которые никак не удавалось собрать воедино.
Голая. На мне даже белья нет, и это наводит на ужасные предположения. Маниакально принимаюсь искать следы спермы на теле или собственных выделений, ничего не находя. Но учитывая, что моя память совершенно пуста, нельзя исключать, что я принимала после секса душ.
Господи! Я зарываюсь лицом в подушку в надежде скрыть стыд и отвращение. Неужели я ему позволила?! Я, та, которая дала себе клятву, что никогда в жизни подобный ему ко мне не притронется? Ненавижу!
В этой комнате нет ни одного шкафа, лишь огромная кровать и шторы. Всё. Моей одежды тоже нет, и мне даже не в чем выйти из комнаты. Сучёныш!
Думаю пару секунд, как быть. А что, если я выйду, а там продолжение корпоратива, и тут я, голая. Здрасьте. Сейчас от Скуратова можно ожидаться чего угодно.
Прохожу снова по апартаментам и понимаю, что за одной из шторок расположена ванная комната, только вот стёкла здесь тоже от пола до потолка. Зато успокаивало отсутствие дома напротив, что минимизировало возможность наличия зрителей. На вешалке висело полотенце и банный халат. Показалось кощунственным не воспользоваться душевой, где можно настроить струю воды, имитирующую дождь. Единственной имитацией в моей жизни был оргазм.
Я встала под огромную душевую систему, утыкаясь лбом в холодную плитку, пока тёплые капли били по спине. Вода забрала с собой часть напряжения и унесла его в сточную трубу. Испытывая облегчение, я выключила воду и поняла, что вовсе не одна в этой комнате. Медленно оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на вольготно пристроившегося к стене Богдана. Понятия не имею, как долго он наблюдал за мной.
Прикрываю импульсивно грудь. Впрочем, чего он там не видел, но это движение безотчётное, вызвано скорее попыткой защититься, чем стыдом. В отличие от меня, он полностью одет. На нём свежевыглаженная рубашка, брюки и тяжёлые ботинки, глядя на которые кажется, что он может придавить меня ими одним движением и растереть в пыль.
– Что было ночью? – спрашиваю и с раздражением отмечаю, как дрожит мой голос. Я оцениваю расстояние от него до банного халата, понимая, что придётся подойти к нему вплотную, но меня это дико пугает. Казалось, годы работы в органах закалили мой характер. Я равнодушно относилась к обществу убийц и насильников, но именно он наводил на меня ужас.
Бровь Богдана удивлённо изгибается, а губы трогает фальшивая улыбка:
– А ты не помнишь?
Чувствую, что пульс зашкаливает, когда я, опустив руки, как можно спокойнее направляюсь в сторону Богдана, ступая босыми ногами по тёплому полу. Кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди и поскачет дальше. Пока я приближаюсь к нему, его взгляд блуждает по моему телу с ленцой голодного кота. Меня это удивляет и снова, как много лет назад, помимо воли радует. Ведь я видела его пассию, уверена, к нему очередь из таких, как она, и каждая следующая лучше предыдущей.
– Ничего не помню, – признаюсь сквозь зубы, не понимая, как такое возможно, и тянусь к халату за его спиной. Он не отодвигается ни на один миллиметр, чтобы освободить мне путь, а лишь чуть ниже склоняется, как животное, которое хочет понюхать запах самки.
– Тогда стоит освежить твои воспоминания, – отвечает Скуратов, и каким-то совершенно неуловимым движением я вдруг оказываюсь прижата спиной к холодной плитке. Его руки грубо, до боли сжимают мои плечи, и я понимаю, насколько опрометчивым оказалось решение здесь задержаться. Нужно было бежать сразу, хоть в одеяле.
Боже, как давно я не чувствовала себя беззащитной в обществе мужчины. Последние годы все важные решения ложились на мои плечи, потому что мой муж боялся брать на себя ответственность. Мне кажется, даже позы в сексе и те выбирала я. А сейчас во мне нет сил противостоять Богдану, и, когда прошу отпустить меня, мой голос звучит жалко, а требование – неправдоподобно.
– Неужели не помнишь, как отсасывала мне, стоя на коленях? – спрашивает, сжимая пальцами мои влажные волосы, оттягивая назад, чтобы заглянуть в моё лицо. Теперь его улыбка не фальшивая, а какая-то издевательски жестокая. Я слишком остро чувствую, как моё тело вжимается в его. Мужская рубашка раздражает соски, а напряжённый под брюками член упирается в живот. Дышу через раз, и рот сам раскрывается, заглатывая так необходимый мне сейчас воздух.
Я смотрю в его глаза, чувствуя, что всё происходящее здесь со мной какой-то сюр. Даже перебрав алкоголя, моя память не подводила меня, да и состояние при пробуждении отличалось от того, которое бывает при опьянении. Ну разве возможно от пары бокалов шампанского чувствовать себя пьяной в стельку? Мой заточенный под логическое мышление мозг включился на полную катушку, и я выдаю первую пришедшую в голову догадку:
– Чем ты опоил меня, Стрелок?