Глава 16. Ульяна

Во мне всё клокотало, взрывалось, бомбило, как при ядерной атаке. Каждая моя клетка, каждая молекула протестовала против того, что я позволила Богдану. Я вела себя как наивная деревенская дурочка, поддавшись его чарам. Вновь. А ведь я знаю, на что он способен. Всегда знала. И как легко он заставил меня забыть о своём предательстве. Рядом с ним я таяла и плавилась, стоило ему прикоснуться ко мне руками, как мозг прекращал всю мыслительную деятельность и я превращалась в обычную самку.

Так просто было его ненавидеть всеми фибрами души, пока он находился далеко. Сколько раз в ночи я представляла, как заношу руку с ножом и вонзаю в его грудную клетку. Почему-то от этой фантазии становилось чуточку легче в те моменты, когда дышать уже не было сил. 

В день убийства Игоря я сразу поехала в деревню к бабушке. Там, под старыми половицами, я оставила оружие. Бабушка уже давно умерла и не была свидетелем моего преступления, а потому я знала, что меня никто не сдаст. Села на пыльный стул, пытаясь унять панику. Все мои связи были отрезаны от мира Богдана, будто кто-то в одно мгновение перерезал провода. Я ничего о нём не знала и понятия не имела, как теперь себя вести после случившегося. Меня вновь накрыло ощущение полной потерянности и одиночества, потому что я чувствовала, что больше уже ничего не будет как прежде. 

Всё же собрав волю в кулак, я отправилась в город к квартире Богдана. Просидела у подъезда около часа и поняла, что из его квартиры вывозят вещи. Отличить обычных людей от преступников мне труда не составило, тем более некоторых из них я уже раньше видела. Оставалось только надеяться, что они уносят оттуда улики, среди которых был его запас оружия и мои вещи. 

 Не сомневалась, что милиция обязательно нагрянет в его квартиру, получит ордер на обыск и проведёт его по всем правилам. Имя отца Игоря слишком известное в юридических кругах, никто из сотрудников правопорядка не осмелится совершить ошибку, когда речь идёт о громком убийстве сына председателя суда. 

В тот же день друг Стрелка передал мне короткую записку от него, поймав меня, когда я возвращала автомобиль подруге. Я открыла её дрожащими пальцами и со слезами прочитала пару сухих строчек, написанных любимой рукой. 

«Запомни, Бэмби, ты меня не знаешь. У нас с тобой ничего не было, мы никогда не встречались. Не вздумай искать со мной свиданий, это усложнит жизнь и тебе и мне. Как только всё разрешится, я сам найду тебя». 

Стоя в подъезде дома подруги, я перечитывала записку вновь и вновь, и только в тот момент до меня наконец-то дошёл весь ужас случившегося со мной. За один день я едва не стала жертвой изнасилования, но зато стала свидетелем убийства, а моего парня поймала милиция. Истерика накатывала на меня волнами, а потом отпускала, слёз уже не осталось, и я просто выла, как раненое животное, не замечая зевак, которые смотрели с осторожным интересом в мою сторону. Но всё же, должно быть, я ошибалась в себе, не такая я уж слабая и беспомощная, если не сошла тогда с ума. 

Я знала, что он пытается меня защитить, и от этого становилось лишь горше. Господи, как же мне хотелось его увидеть, хоть на секундочку, на одну ничтожную секунду, чтобы только узнать, что с ним всё в порядке. Чтобы убедить себя, что он не плод моего воображения, не видение, а человек, который действительно существовал в моей жизни. И которого я люблю до потери сознания. 

Но я, как правильная девочка, исполнила все его требования. Приехала к тёте и умоляла её дать мне алиби. Подтвердить, что всё это время я жила у неё, что не встречалась ни с каким Богданом, что болела и почти не покидала квартиру. Каждое произнесённое мной в кабинете следователя лживое слово оставляло шрамы на сердце. Пусть это и была просьба Скуратова, а мне всё равно казалось, что я его предаю таким образом. И на самом деле я должна вернуться в милицию и признаться во всём. Рассказать, что он просто меня защищал. Только вот я лучше прочих знала, что это не поможет. 

Потому что с одной стороны – отец Игоря, а с другой – бандит. Потому что на его руках и так слишком много крови, и, если Лебедев захочет, а я не сомневалась в этом, он найдёт на Богдана любой компромат. А если не найдёт – состряпает своими руками.

Мой отец находился в том отделе, куда меня вызвали на допрос. Со мной даже не поздоровался, просто занял место в комнате и молчал, пока на меня сыпались вопросы. Я даже не поняла, почему он пришёл, почему ему позволили остаться. Казалось, он слушал каждое моё слово, но там не было правды, которая, видимо, ему зачем-то понадобилась. В основном все вопросы касались Игоря. Когда я его последний раз видела, почему не состоялась свадьба, как складывались наши отношения после расставания. Я заучила свою речь наизусть и очень надеялась, что ни разу не прокололась. 

Под конец допроса отец просто покинул комнату, так и ни слова мне не сказав. Что там было в его голове, мне не известно, но я заметила новые седые волосы на его висках и несвойственную ему худобу. Моё сердце дочери обливалось кровью от мысли, что я тому виной, мне хотелось подойти к нему, попросить прощения за всё, что случилось. Пусть даже я не считала, что делаю что-то неправильное, но Владислав Евстигнеев так смотрел на меня, что я готова была признаться почти в чём угодно. 

В стране нагрянул очередной кризис и у тёти начались серьёзные проблемы с бизнесом, я не вникала, ибо ничего в этом не понимала, а она всеми силами пыталась выкарабкаться и потому приняла решение, что нужно продавать квартиру и уезжать в Москву. Я не могла её остановить, моя жизнь не должна была на неё влиять, в конце концов, я взрослая девушка.  В итоге я вернулась в общежитие и на работу официанткой. Брала дополнительные смены, лишь бы чувствовать постоянную усталость, а не тоску по Богдану. 

Время до суда Скуратова текло мучительно медленно и оглушительно быстро одновременно. Я поняла, что беременна, аж на четвертом месяце. Из-за стресса не заметила токсикоза, потому что была уверена, что тошнит от отвратности собственного существования в этом аду, но никак не по той причине, что во мне зарождается новая жизнь. 

***

Следующие два месяца я пыталась привести свою нервную систему в порядок, но никому не было до этого дела. Казалось, сейчас я стала ещё худее, чем пару месяцев назад, живот легко маскировался чуть более свободной, но по-прежнему моей старой одеждой, и врач в женской консультации каждый раз при виде меня охала, что я ничего не ем.

Приходилось насильно запихивать в себя еду, но это мало помогало, вес не хотел нормализовываться, и казалось, еще не родив ребёнка, я стала плохой матерью. Как ни старалась, но, ложась в постель, я всё время думала только о будущем своего малыша, и справиться с этими мыслями не получалось. Они крутились в моей голове, роились, заполняя в черепной коробке всё пространство собой, и полностью отравляли моё существование. И всё же… всё же беременность принесла надежду на то, что мне будет ради чего жить. Я гладила свой маленький живот и представляла нас втроём, отгоняя от себя мысли о сроке, который светит Скуратову, если судья вынесет обвинительный приговор. 

Первое время Сергей появлялся, приносил деньги, а потом пропал. Меня это пугало, ведь он являлся единственным связующим звеном с Богданом. При наших встречах он ничего о нём не рассказывал, но я всё равно видя его испытывала облегчение. Почему-то казалось, что, пока он меня навещает, Богдан в порядке. Я откладывала всё, что он мне передавал, и все заработанные деньги тоже, но накоплений всё равно на период после родов оставалось ничтожно мало. Ведь я отлично понимала, что работать не получится долгое время. Если бы не ребенок, я могла бы всё это пережить, но то, что я не в состоянии его прокормить, повергало меня отчаянье, и я начала задумываться о том, что следует помириться с отцом. 

Я ехала в маршрутке и тряслась, но вовсе не из-за колдобин, на которые попадали колёса. Страх разгорался где-то внутри меня и дрожал, как вулкан перед извержением. На улице вечер, и я рассчитывала на то, что отец будет дома. Постояла некоторое время под окнами, собираясь с силами. Ноги туда не несли. Хочу сделать шаг, а они меня держат, словно приросли к асфальту. И всё же отец был моей единственной надеждой. Хотя даже сейчас воспоминания о девичьей комнатке, где остались любимые книги, музыкальный магнитофон и кровать с пуховым одеялом, не становились более радужными и светлыми, потому что моя жизнь там с момента смерти мамы больше не была счастливой. Этот дом давно уже для меня чужой и холодный.

Но я не нашла в себе сил оставить город N, где сейчас Богдан, и уехать к тёте. Не представляла, как могу совершить подобный поступок, пока он где-то рядом. Пока я имею возможность хотя бы мельком видеть его в стенах суда или просто знать, что он здесь, а не за пятьсот километров. 

Я ожидала, что, как и всегда, встречать гостей пойдёт мачеха, но вместо неё за дверью стоял отец. Выглядел он ещё хуже, чем в день допроса в милиции. Судя по цвету кожу и красным белкам глаз, пьёт он давно и много. Я сглотнула слюну от страха. Отца я боялась и трезвым, а с пьяным подполковником милиции и вовсе не хотелось связываться. В какой-то момент в голову даже закралась трусливая идея сбежать, но я её подавила в себе. 

Он смотрел в мою сторону тяжёлым, несфокусированным взглядом, будто не мог сообразить, кто к нему заявился.

– Зачем припёрлась? – на меня обрушивается смрад из застоявшегося в его крови алкоголя, пропитавшего все его внутренности и источаемый сквозь поры.

– Давай мириться, – предлагаю я, будто маленькая девочка, испытывая надежду на то, что папа всё же любит и не оставит и дальше блуждать дочку. 

Подполковник покачнулся и пропустил меня в запущенную квартиру. Я не нашла в ней следов присутствия жены родителя или её дочки: грязно, затхло и темно от наполовину перегоревших лампочек. Какой бы ни была Татьяна Михайловна, но она, со своими рюшечками и любовью к персиково-розовым цветам, придавала этой квартире живость. А сейчас здесь стало ещё хуже, чем после самоубийства мамы. 

Отец прошёл в кухню и достал из холодильника початую бутылку водки, вылил себе в гранёный стакан, будто чай наливал, и сделал несколько глубоких глотков, даже не подумав закусить после. Я смотрела на это и не узнавала его. Владислав Евстигнеев почти всегда был в форме, и его вторая жена ужасно порой ревновала мужа, потому что он имел успех у женщин, а сейчас, спустя каких-то пару месяцев, передо мной стоял потерявший человеческий облик человек. 

– Пап, а где Татьяна Михайловна? 

– Ушла, коза, как только меня погнали из милиции. 

Я столбенею, не в силах поверить услышанному. Отец и милиция – одно целое, он не мог жить без своей работы, и поэтому причина его сегодняшнего состояния мне становится очевидной. Уверена, что по уходу жены он никогда бы не стал так убиваться, как по потере работы. 

Мысленно я уже принялась его спасать. Вывести из запоя, перемыть квартиру и вернуться к жизни, которую мы вели раньше. Только вот надо как-то признаться отцу в том, что я беременна от бандита.

Мне хотелось ему всё рассказать, но казалось, для отца я не больше, чем предмет мебели, ему даже не важно, здесь я или нет. И я поняла, что, решая свои проблемы, он даже не задумывался о том, где я и что со мной. 

– Папа, я беременна, – выдаю я, будто в открытый океан бросаюсь, и задерживаю дыхание в ожидании реакции отца.

Его взгляд немного проясняется, словно он трезвеет, но теперь от него веет пренебрежением, вместо прежнего безразличия. Я понимаю, какие мысли сейчас в его голове, – он подсчитывает, мог ли это быть ребёнок Игоря.

– Кто тебя обрюхатил? – смотрит на меня цепко, как коршун, понимая, что я беременна не от сына Лебедева. 

– Богдан Скуратов.

Соврать отцу мне даже в голову не пришло, всё равно он бы узнал когда-нибудь, да и что бы я могла ответить? Что не помню? 

Отец с минуту вообще не двигается, словно превратившись в каменное изваяние, а потому, когда он ударил меня, я даже не сразу поняла, что это было. Отлетела к стене, слыша звон в ушах и чувствуя жжение на щеке. В следующее мгновение он поднял меня за грудки и затряс, повторяя одни и те же слова, которые никак не хотели укладываться в моей голове. 

Он говорил о том, что это из-за меня, тупой дуры, его поперли из органов. Отец обвинил меня в том, что по причине разрыва с Игорем и его последующей смерти Лебедев не пожелал ему ничем помогать, когда начались проблемы. 

Схватил за волосы и поволок в гостиную, где, должно быть, Вика оставила распечатанные снимки с её дня рождения за семейным столом. И Богдан рядом, сидит, обнимает её за плечи и улыбается своей обворожительной белозубой улыбкой прямо в камеру. Отец рассказал, что Скуратов захаживал к ним долго домой, жениться собирался, руки её просил, и я смогла сложить дважды два и понять, что всё происходило и после нашего воссоединения. 

Он говорил и говорил, а я не слышала ничего кроме всё нарастающего гудения в ушах. Как только отец меня отпустил, я выбежала из квартиры на лестничную клетку и побежала по ступеням вниз, пока не споткнулась и не грохнулась на бетонные плиты между пролетами. Закрыла глаза, а открыла, когда меня везли на каталке. Все воспоминания о том моменте отрывочные, нечёткие: лампы, лица врачей в масках, писк медицинских мониторов и раздирающая моё нутро боль, утягивающая меня обратно в забытье.   

Пылинки в лучах света вели какую-то свою хаотичную жизнь, а я следила за ними, не понимая, кто я и где. Постепенно сознание по крупицам начало возвращаться, а вместе с ним память о минувших событиях. И боль. 

В голове пулей стрельнула мысль – я была беременна. Опускаю руку к животу и понимаю, что там пусто. Никого. От беременности остался лишь саднящий шов от кесарева сечения. Во вторую руку вставлен катетер, подведённый к капельнице с какой-то прозрачной жидкостью. У меня ушла целая минута, чтобы сообразить, как можно подняться с этой конструкцией. Голова работала плохо, я даже не догадалась кого-то позвать, хотя в палате находились другие женщины, и одна из них, видя мои потуги, поспешила на помощь.

– Что же ты делаешь, глупая, – ворчит девушка немногим старше меня, но с таким видом, будто всё об этой жизни уже знает, – рано тебе самой вставать. 

Стоило принять сидячее положение, как тут же закружилась голова. Вокруг закрутились вертолётики, как при сильном опьянении. Некоторое время я так и сидела, согнувшись, ожидая, когда они меня отпустят и улетят.

Девушка вернулась на свою постель, а на её место пришла медсестра. Вытащила из меня мочевой катетер, всё это время что-то недовольно бурча под нос, но я не могла разобрать её слов. 

– Где мой ребёнок? – спрашиваю её едва слышно, а сама не понимаю, хочу ли я получить честный ответ. Страшно. 

Медсестра промолчала и покинула палату, сделав вид, что не услышала вопроса. Я час ждала, когда в палату войдёт хоть кто-то, и поняла, что больше не могу пребывать в неведении. Ухватилась за стойку для капельницы и, опираясь на неё, согнувшись буквой «г», вышла в коридор. Каждый шаг отдавал болью, и я старалась не совершать лишних движений, чувствуя себя старухой. Понятия не имела можно ли так скоро начинать ходить, но ведь никто ничего не объяснил.

Беседовавшие девушки за моей спиной начали перешёптывание, и я дёрнула непроизвольно головой, точно мух, отгоняя от себя их грязные языки. Оглядевшись вокруг, пыталась сообразить, где может находиться ординаторская. Мне повезло, в комнате за компьютером сидел врач. Молодой парень, наверное на пару лет меня старше, но на его лице уже отложилась печать безразличия. 

– Я Ульяна Евстигнеева, – представляюсь в надежде, что они заглянули в мой паспорт после госпитализации, – скажите, что с моим ребёнком. 

Мужчина без интереса оглядывает меня. 

– Вам кто разрешал сюда войти, женщина? – обращается он ко мне, будто я его старше на сто лет, и я ощущаю, как в груди начинает печь от бессилия. Врач кивает мне обратно на дверь и грубо приказывает: – Вон отсюда. 

– Я никуда не уйду, пока вы мне не скажете, где мой ребёнок. 

У меня нет других вариантов, кроме как быть сильной, и я сжимаю металлическую стойку так, что белеют костяшки, и со всей решимостью смотрю на него. Мужчина всё же отрывается от раскладывания пасьянса и принимается с нескрываемым недовольством рыться в папках. Уточняет мою фамилию и нехотя отвечает, кто мой лечащий врач. Я вновь задаю свой вопрос. Единственный, который сейчас для меня важен.

– Жива твоя дочь, – произносит парень. 

От невыразимого облегчения мои глаза в одно мгновение наполняются слезами, они стекают по моим щекам, и я приникаю к стене, начиная обмякать. Я даже не сразу сообразила, что в палату вошла женщина. На вид ей около пятидесяти, и по короткому диалогу я понимаю, что это и есть мой лечащий врач. Она смотрит на меня с таким выбражением, будто я ей успела надоесть. Все такие, как я, – без денег, ей уже надоели. Эти слова слетают с её губ, и тут я понимаю, что я не обрела дар чтения мыслей, она просто произносит их вслух. Я силюсь припомнить, сколько денег у меня осталось в общежитии, сознавая, что сейчас они мне очень пригодятся.

Моя девочка лежала в камере инкубатора. Невероятно крошечная, вся какая-то фиолетовая. Смотрела на неё и обливалась слезами от того, какая она маленькая, хрупкая. Стояла от неё далеко, но всё равно дышать боялась. Лишь вытирала слезы ночной сорочкой с чужого плеча.

Врач сухо объяснила, что от меня требуется. Деньги. Много денег. 

– Никто вас тут бесплатно лечить не будет, – говорит женщина, работающая в государственной больнице. – Лекарств, нужных твоему ребёнку, у нас нет, поэтому, если не хочешь труп забирать, знаешь, что делать. Хотя ты небось из тех, что раз в месяц на аборт бегают. Знаю я вас таких, шлюшек. 

Зажмуриваюсь, пытаясь не реагировать на последние слова, но они всё равно отдают во мне болью. Но от этой суки зависит жизнь моего ребёнка, и я не могу высказать ей слова, что вертятся на языке. 

Она назвала нужную ей сумму, от которой у меня не было даже десятой части. 

Я смотрела на свою дочь, припав лбом к стеклу, и понимала, что сделаю ради неё всё что угодно. Лишь бы она выжила. И не важно, что я её ещё на руках не держала, запах её не успела вдохнуть, но любила уже какой-то безграничной любовью, как никого и никогда. 

На дворе восьмой год, все переживают кризис, и Мила смотрит на меня дрожа и обещает, что узнает у родителей, сколько они смогут дать денег. Немного. Слишком мало, чтобы хватило. Что там ещё врач говорила? Проблемы с лёгкими и порок сердца, требуется препараты и операция. «Хочешь, чтобы сделали её хорошо, – заплати». 

– Знаешь, где живёт мать Скуратова? – спрашиваю подругу, и она кивает. 

Через пару дней, когда я смогла более-менее нормально передвигаться, подписав в больнице какую-то бумажку о том, что врачи больше не несут за меня ответственность, мы подъехали к красивому кирпичному дому. Я вдруг задумалась, какая у него мама, как может выглядеть женщина, у которой второй ребёнок в СИЗО. 

Прошла через резную калитку, предназначенную скорее для украшения, чем для защиты, и по гравию к входной двери. Через пару минут настойчивых звонков меня встретила привлекательная блондинка в плюшевом костюме. Она выглядела так, будто только что вернулась от косметолога. Ухоженная и холёная.  

Я называю ей своё имя в надежде, что Скуратов что-то обо мне рассказывал, но на её лице ни тени узнавания. Она смотрит на меня с брезгливостью, точно я заявилась к ней подаяние просить. И я бы тут же развернулась и ушла, только не было у меня такой возможности. Сумбурно ей объясняю, кто я и зачем сюда пришла, потому что у меня создаётся впечатление, что она вот-вот захлопнет перед моим носом дверь.

– Да ты знаешь, сколько у моего сына таких, как ты? – произносит женщина риторический вопрос. Конечно знаю. – Может, ты вообще не от него залетела. Что, я теперь каждой шалаве буду спонсорскую помощь оказывать, пока вы ублюдков плодите? 

Я чувствую, как меня всю трясёт от этих слов. Той грязи, которая на них налеплена. Моя рука дрожит, когда я кладу её на дверной проём перед тем, как мать Богдана хочет её закрыть. 

– Постойте. Пожалуйста.

Мой голос глух, я не узнаю его совсем. Я готова перед ней на колени встать, умолять её, только бы выслушала. 

– Вы же можете у него спросить. Он не подходит, когда я звоню. Я только об одном прошу, спросите у него. Скажите, что Ульяна беременна. Была. Он поймёт. 

Она вздыхает, будто я ей предлагаю купить какую-то совершенно ненужную вещь, но всё же выдаёт: 

– Ладно. Я завтра еду к нему в СИЗО. Приходи вечером. 

Я киваю, как китайский болванчик, и готова заночевать прямо здесь, под её окнами, лишь бы дождаться ответа от Богдана. Но Мила возвратила меня в больницу, и я, свернувшись в клубочек, ожидала наступления следующего дня. 

Подруга передала мне свою чистую одежду и что-то из продуктов. Но ничего не лезло в глотку. Желудок тянуло, будто в него накидали камней, и есть не хотелось совсем. Вещи подруги, которая всегда была худее меня, – любительницы выпечки, сейчас болтались на мне, и бросив взгляд на зеркало, поняла, что похожа на бродяжку. Мы сидели вместе в её стареньком Пыжике и ждали, когда хозяйка дома вернётся. 

Как только красное ауди подъехало к дому, я выбежала из автомобиля, со всей скоростью, которую могла сейчас себе позволить, направилась к ней. Женщина лишь безмолвно всучила мне листочек, и я непонимающе смотрела, как она, не дожидаясь, пока я его прочту, идёт к своей резной калиточке. 

«Забудь обо мне».

Я знаю, кому принадлежит этот почерк. Смотрю на записку с бессильной злобой, додумывая, как мог бы выглядеть их разговор, и чувствую, будто меня избили. Раздавили, сломали, разбили, и все эти осколки от нанесённых мне ударов болтались в моём пустом, бескостном теле, превратив меня лишь в бесполую оболочку.

 – Улька, что она тебе сказала? – подхватывая меня, когда я начала оседать на землю, спрашивает подруга. Она обнимает меня, а сама читает записку.

– Вот сукин сын! Ну ничего, Уль, мы справимся. 

Когда я передала лечащему врачу всё, что смогла наскрести, она бросила банкноты мне в лицо со словами, что ей эта мелочь не нужна. Я собрала деньги с пола и смотрела ей вслед, вспоминая серьги в ушах матери Скуратова. Крупные бриллианты, которые стоили гораздо больше, чем жизнь моего ребёнка. 

Ту самую срочную операцию, необходимую моей дочери, так и не провели. Бюрократические издержки, как мне сказали. 

Я похоронила её на кладбище рядом с мамой, и сидела на её могиле, разглядывая деревянный крест, понимая, что жить не хочу. Плакала от предательства всех вокруг. Собственного отца, Игоря, которого знала с детства, и Богдана, которого не знала совсем.

Мне хотелось отомстить так, чтобы Богдан почувствовал мою боль. Прожил её, как прожила я. Мучаясь в бессильной агонии. 

Я сжала в ладонях влажную землю и не отрываясь смотрела, как она, просачиваясь сквозь пальцы, падает обратно. Тогда я поняла, что хочу сделать. Снова пошла к Миле, единственному человеку, который меня не бросил, и попросила машину. 

О том, где находится особняк Хмельницкого, я могла лишь догадываться. Где-то недалеко от дома Лебедева. Знала это, запомнив один из разговоров со Скуратовым. Погода стояла ясная, и мне отлично были видны все эти дорогие дома. Выбрала самый вычурный из них и не ошиблась. Он напомнил мне поместье из «Унесённых ветром», с балюстрадами и колоннами, светлыми стенами в три этажа. 

Припарковалась неподалёку и решительно вышла из машины, с той самой сумкой, которая была со мной в день убийства Игоря. Я прошмыгнула на территорию вслед за въехавшей через автоматические ворота машиной и побежала к дому. У входа меня встретил вооруженный амбал. 

– Мне нужен Хмельницкий, – отвечаю я, глядя ему в глаза. 

– Всем он нужен. Вали отсюда. 

Я понимаю, что для такого человека, как Хмельницкий, я ничто. Но по рассказам о нём, у меня сложилось впечатление, что он никогда не упустит своего. Но если я была пешкой, то Богдан был важной фигурой на шахматной доске, а следовательно, всё, что может на него повлиять, имеет значение и для Хмельницкого, который точно был «королём». 

– Я от Скуратова, пропустите меня! 

Да, в его глазах я выгляжу как умалишённая. Бледная. Тощая. Страшная. На такую, как я, Скуратов никогда бы не посмотрел. И потому бритоголовый не верит моим словам. 

Не знаю, в какой момент мне стало абсолютно наплевать, что обо мне думают. Пусть принимают за сумасшедшую, только бы с Хмельницким поговорить. Я начинаю истошно орать. Гора мышц испуганно озирается, и я заканчиваю ор, лишь услышав знакомый голос.

– Что тут за балаган? 

Старый бандит смотрит на меня, будто не узнавая. 

– Я Ульяна, – напоминаю осипшим голосом. Горло дерёт. 

Он изучает меня хмуро, а потом пропускает в дом. Я следую за ним в кабинет, прижимая к себе сумку. Но перед началом диалога он наливает мне что-то в стакан и просит выпить. Адреналин в крови такого высокого уровня, что понимание происходящего становится невыносимо чётким. Я выпиваю всё залпом и через секунду осознаю, насколько это было опрометчиво. Но по телу разливается тепло, опаляя заледеневшее нутро, и я сажусь в кресло, некстати ощущая навалившуюся усталость.

– Чего ты хочешь, девочка? – спрашивает Хмельницкий, сканируя меня своими тёмными глазами, будто он способен разглядеть каждую мою извилину и прочитать всё, что она может выдать. 

Вместо ответа я достаю из сумки оружие, обёрнутое в шарф, и кладу ему на стол. Мужчина разворачивает свёрток и обнаруживает мой «подарок», сразу сообразив, кому принадлежит оружие.

– И что ты за это хочешь? – осторожно, словно спрашивая у полоумной, задаёт он вопрос. 

– Я хочу, чтобы Скуратов сдох в тюрьме, – упрямо взирая на него, выдаю своё горячее желание.

Хмельницкий начинает заливисто смеяться, чем вызывает во мне злость. Я веселю его. Маленькая жалкая девчонка со своими мелкими проблемами. 

– Ты думаешь, подобные Скуратову легко прощаются с жизнью? Такие, как он, не подыхают в тюрьмах. 

Он прекратил смеяться так же резко, как и начал, и смотрел на меня странным взглядом, от которого хотелось поёжиться. Изучал, будто под микроскопом, а у меня от него мурашки бегали под кожей. Но у меня возникла потребность рассказать ему всё произошедшее со мной, а он отчего-то крайне внимательно выслушал. И казалось, там, где-то очень глубоко в его душе, что-то проснулось, потому что я заметила проскользнувшее на его лице сострадание. Оно так резко контрастировало с его обликом, что легко читалось. Он пожалел меня. Чужой, посторонний человек, которому это чувство вообще не свойственно. И это заставило меня позорно разреветься, сидя на мягком, обитом дорогой тканью стуле, потому что даже собственный отец не проявил ко мне сочувствие.