Глава 17. Ульяна

Я вновь и вновь перечитывала строчки из уголовного дела Скуратова, которое по моему запросу прислали из города N. Приговор отменили, рассмотрение его уголовного дела возобновили ввиду появления новых обстоятельств. Это было просто невероятно. То самое оружие, из которого он застрелил Лебедева, оружие, которое я лично принесла к Хмельницкому, не являлось орудием убийства, по словам экспертов. Первая экспертиза была признана ошибочной. 

Когда я прекратила изучать материалы дела, моя голова разрывалась на тысячи кусочков. Этот сукин сын избежал тюрьмы. Да, он пробыл год в СИЗО и три года в колонии, но это ничтожно мало по сравнению с тем, что он по-настоящему заслуживал. Меня с такой силой пронзала злость, что стало потряхивать. Все эти годы я жила с мыслью, что я хоть немного, но сумела покарать его за ту несправедливость, которая по его вине произошла со мной и с нашей дочерью. А оказалось, он в очередной раз вышел сухим из воды.

Когда я вернулась от Скуратова домой, то ожидала, что муж кинется с расспросами, где я провела ночь, но он, сославшись на то, что сам не так давно приехал домой, делал вид, будто ничего странного не произошло. Подумаешь, жена посреди корпоратива на глазах у половины коллег едва ли не выпрыгнула из платья, а потом ушла с мероприятия всё в той же сомнительной компании «хозяина» своего мужа. 

Я стояла, прислонившись к стене, и наблюдала, как муж готовит ужин. Мне казалось, если возвести вокруг себя декорации нормальной жизни «как у всех», то так и будет, а на деле я играла в спектакле по собственной бездарной постановке роль отвратительной жены. Продолжать дальше этот фарс вдруг стало совершенно невыносимо.

– Олег, я ухожу. 

– Куда? – не отрываясь от своего занятия, спрашивает он.

– От тебя. Только новое жильё найду и съеду. 

Мои слова звучат так буднично, точно я напоминала ему о том, что он забыл яйца. Купить. В магазине. 

Я слышу, как он отодвигает сковороду в сторону, выключает газ и разворачивается ко мне лицом. Смотрит, будто видит впервые. 

– Ульяна, давай поговорим. 

Мотнула головой, не желая слышать его спокойный тон. Даже сейчас. 

– О чём говорить, Олежек? Ты явно заслужил себе нормальную жену, а не ту, которая ползает на корячках рядом с трупами, изучая следы асфиксии. 

– Я сам способен решить, какая жена мне нужна, – вдруг отвечает он с незнакомой мне твёрдостью в голосе. – Мы завтра поговорим, ты отдохнёшь, и мы поговорим. 

Но на следующий день всё пошло наперекосяк. Когда я вечером вернулась с работы, Олег кинул мне компрометирующие меня фотографии. Изучала их остекленевшими глазами: я и мужчина, лицо которого не разглядеть на фото. Зато моё видно отлично. Муж спрашивает, как я могу это прокомментировать, и в этот момент меня начинает разбирать смех, когда я пытаюсь подобрать слова о том, что меня подставили. Смеюсь и понимаю, у меня истерика, но остановиться не могу. Олега это только сильнее злит, потому что он не может сообразить, что с его женой.

– Прости, Олежек, прости, – вытираю с ресниц слёзы, придя в себя, – просто это действительно забавно. Я уверена, что у нас ничего с ним не было. 

Хотелось добавить «почти», но язык всё же вовремя остановился. 

– Я хочу, чтобы к вечеру тебя здесь уже не было. Детей у нас нет, развод оформим быстро, а на квартиру можешь не рассчитывать. 

Мне даже не хотелось на это что-то отвечать, подобрала фотографии, надеясь, что у Олега они в единственном экземпляре, но зная, у кого хранятся исходники. 

Если бы не последующий звонок, от которого у меня затряслись руки, я бы и не подумала ехать к Скуратову разбираться, почему он решил лезть в мою жизнь, – и так знала. Полагала, что, если проигнорирую его, спущу на тормозах эту гадкую и грязную постановку, он разозлится, а если заявлюсь к нему – получит желаемое. Только вот на том, чтобы разрушить мой и так катящийся под откос брак, он не остановился. 

– Слушай, Ульян, – без приветствий начинает бывший коллега, который уже несколько лет трудился в Управлении собственной безопасности и от которого получить звонок мне хотелось меньше всего, – надо встретиться, не телефонный разговор. 

Пересеклись в центре города и обменялись парой слов, стоя в очереди за кофе. 

– Роют на тебя, Евстигнеева, не знаю кто, но проверку твоей служебной деятельности уже начали. 

Едва справилась с собственными руками, пока неловко закрывала стакан пластиковой крышкой. Знакомый мой ушёл давно, а я всё в себя прийти не могла. Скуратов серьёзно взялся за меня. Зря посвятила эти годы работе на органы. Думала, что, трудясь на благо общества, буду находиться под защитой государства, а в итоге попала под удар того, у кого в руках была власть, даруемая деньгами.

Может, и не нервничала бы так, но ведь отлично знала, что за мной числятся грешки, когда сама, посчитав, что кто-то не заслужил наказания, закрывала дело, якобы не найдя состава преступления. Шлейф таких дел тянулся за мной годами, и я подозревала, что когда-нибудь они всплывут. В отличие от нарушений отца, мои никак не связаны с коррупцией. Скорее с собственной совестью, которая не дала, при наличии возможности, посадить человека, хоть и виновного по фактическим обстоятельствам, но которого непременно ждало несправедливое наказание.

Я припарковалась недалеко от офиса Скуратова и некоторое время продумывала план действий. Только вот не имелось у меня никакого плана. Мне требовалась отсрочка для завершения текущего дела, а дальше – сама уйду из полиции. Только не вот так, не как отец – с позором. Собрала всю волю в кулак, чтобы не расклеиться, и выбралась из автомобиля. 

На первом этаже пропустили лишь после того, как показала удостоверение. А вот с его секретаршей дела обстояли сложнее. Она заметно занервничала, будто знала, что её работодатель – бывший уголовник, но пропускать всё же не спешила.

– Богдан Львович сейчас очень занят. Вам придётся подождать не меньше часа, – сложив губки «пю», выдала девушка, взирая на меня с высоты своих огромных каблуков и оказывая моральное давление размером бюста. 

Минуя секретаршу, я направилась к кабинету за её спиной с табличкой, гласившей, что за той дверью должен быть её босс, пока она на своих ходулях неуклюже пыталась за мной угнаться. 

Скуратова, мать его, массажировали две тёлки. Одна плечи разминала, другая – ступни, только его голый зад был прикрыт полотенцем. 

Сквозь панорамные окна проникал свет, и, пока он не сообразил, что происходит, я разглядывала, как лучи солнца играют на его коже, блестящей от масла, ведя дорожку по тугим мышцам спины к золотистой шевелюре. 

– Выметайтесь отсюда, – обращаюсь к девицам, удивляясь собственной наглости. Но раз уж он решил портить мне жизнь, то и за мной дело не станет. 

Скуратов медленно, нехотя поднимается с кушетки и усаживается, закрывая пах полотенцем, причём так, что и я, и его массажистки по вызову могут оценить габариты его члена и даже тяжесть яиц. 

Я, сцепив зубы, стараюсь смотреть исключительно в его наглые глаза, выражение которых даёт мне отчётливое понимание – он ждал меня. Только взгляд всё равно непроизвольно опускался ниже, в неосознанной потребности узнать, насколько за эти годы он мог измениться. И, чёрт возьми, он выглядел впечатляюще. В костюме, замурованный рамками приличий и пуговиц, он не казался настолько опасным. Но выяснилось, что смотреть на его обнаженное тело невозможно без дрожащих коленок и потери собственной гордости. Мне потребовалось некоторое время, чтобы вернуть сбившееся дыхание, пока я вспомнила волчий оскал на его груди, ставший с годами ещё более голодным.

Скуратов отдаёт указание, чтобы они закруглялись, но одна из девиц сначала берёт белоснежное махровое полотенце и промакивает им его кожу, стирая массажное масло. Ей явно доставляет удовольствие дотрагиваться до него, и меня это злит. Всё это происходит с его молчаливого согласия, и я наблюдаю за этим процессом, закипая с каждой секундой сильнее.

В конце концов она заканчивает, а он освобождает кушетку, которую девицы складывают, пока Богдан повязывает полотенце вокруг бёдер. Массажистки смотрят на него, хихикают, будто мужиков раньше никогда не видели. А зачинщик всего этого непотребства останавливает одну у самого выхода и забирает у неё масло. 

– Ей может пригодиться, – поясняет он, подмигивая на моих глазах девице, и до меня доходит то, что он подразумевает под этой фразой. Девчонка смеётся, переведя такой взгляд на меня, будто уже знает, чем мы будем заниматься, когда за ними захлопнется дверь. 

Так жаль, что мне не положено носить служебное оружие, иначе я прямо сейчас выпустила бы в него целую обойму. 

Он всё же добился своего: я смотрю на него глазами, настолько переполненными бешенством, что мне даже сорок уколов в живот уже не помогут.

– И по какой такой важной причине ты оторвала меня от массажа? – спрашивает, а у меня от одного его голоса дрожь проходит по телу. Собственная реакция на него, пожалуй, злит едва ли не больше, чем его поведение.

– Что тебе от меня надо, Богдан? Какова твоя цель, разрушить мою семью и мою карьеру? 

– Раз у тебя есть ответы на все вопросы, зачем ты сюда заявилась? – иронизирует он, а я в замешательстве наблюдаю, как он бросает полотенце на пол и без всякого стеснения натягивает боксеры, а затем принимается за брюки. 

Ну да, конечно, чего я там ещё не успела разглядеть. В горле пересохло и стало неожиданно жарко. Я не могла припомнить, когда последний раз занималась сексом с мужем, но, откровенно говоря, напор воды в душе доставлял мне порой куда более яркие оргазмы, чем Олег. И всё же… это было совсем не то, что нужно.

Я едва сдерживаю себя от потребности зажмуриться и стереть с роговицы глаз картинки нашего секса, всплывающие откуда-то из прошлой жизни. Только завершение этой жизни похоронено на кладбище с именем Евстигнеева Дарина Александровна. Мне не хотелось давать ей отчество ни Богдана, ни собственного отца, и я выбрала первое пришедшее в голову, не вызывающее ассоциаций ни с одним мужчиной в моей жизни.

– Мне нужно время, я пришла за ним, – поясняю, пока Скуратов смотрит на меня своими холодными серыми, кажется абсолютно лишёнными эмоций глазами. – А потом можешь продолжить своё любимое занятие по разрушению моего существования.

Он молчит, лишь вынимает из пиджака пачку сигарет и закуривает. Я вдруг ощущаю аналогичную потребность снять немного напряжения, поэтому, подойдя ближе, забираю у него из рук упаковку неизвестной мне марки табака и вытаскиваю из неё сигарету под его удивлённым взглядом. Богдан даёт мне прикурить, и я втягиваю в лёгкие такой крепкий, концентрированный дым, что глаза начинают слезиться. 

– Это тебя не касается, – отвечаю, не намереваясь делиться с ним своим намерением закрыть дело с маньяком и уйти на покой. Не хватало давать ему лишние рычаги воздействия.

Грубо. Невыносимо грубо Скуратов сжимает в кулаке мои волосы, притягивая меня к себе на таком расстоянии, чтобы я могла глазами, полными слёз, видеть отражение злобы в его взгляде.

– Запомни, Бэмби, твоя жизнь принадлежит мне, и только мне решать, что меня в ней касается, а что – нет, – доходчиво объясняет он мне сквозь стиснутые зубы.

Смотрю на него, и огонь ненависти разгорается в груди с новой силой, готовый вот-вот испепелить меня, оставив после лишь растёртый в пыль прах.

– Как жаль, что ты не сдох там, за решёткой. Ты даже не представляешь, как я желала этого все минувшие годы, – шиплю ему в лицо ядовитой змеёй, мечтая увидеть в его взгляде отголоски моей боли. 

И если секунду назад передо мной стоял делец, решивший, что он купил мою душу, то теперь меня держит в лапах бандит, которому ничего не стоит пустить мне пулю в лоб. А лучше в сердце.

Богдан разворачивает меня так, что моя задница прижимается к его письменному столу, и, глядя мне в глаза, по одной расстёгивает пуговицы на моей белой хлопковой рубашке. Из пальцев выскальзывает сигарета и падает на пол, а я мечтаю, что случится пожар и всё это закончится.

– Я тебе сейчас напомню, что значит жалеть о том, что я не сдох, – уверяет до жути спокойно, и единственное, о чём я жалею, это о неумении вовремя прикусить язык.

Я и двенадцать лет назад его не знала, а теперь и подавно, поэтому у меня возникают совсем не радужные перспективы. В голове звучит хор мужских голосов, пропевающий «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», в тот момент, когда я ударяю по яйцам Богдана, не ожидающего такой подлости от меня, и бегу в направлении выхода. «Слабо ударила, недостаточно, чтобы оставить его дезориентированным», – думаю я в ту самую секунду, когда он настигает меня и валит на пол.

– Всё, ты доигралась, – зло произносит Скуратов, перевернув меня на спину и оседлав. Он сжимает мои запястья одной рукой, а другой рвёт оставшиеся пуговицы на рубашке.

Смотрю на него одуревшими от страха глазами. Я не хочу так. 

– Богдан, пожалуйста, не надо. Только не так, – пытаюсь увещевать его, замерев и прекратив сопротивляться. Лишь бы он взглянул в мои глаза, но его взгляд направлен в вырез моей распахнувшейся рубашки к телесному бюстгальтеру из тонкого кружева. Я не собиралась раздвигать перед ним ноги, но в красивом белье всегда чувствовала себя увереннее. 

– Мне плевать, чего ты хочешь, Ульяна, но ты если просишь о времени, то придётся за него заплатить, – он всё же возвращает взгляд к моему лицу, и я чувствую, что он вовсе не шутит. Эрегированный член так натягивает ткань его брюк, что я почти могу рассмотреть очертания головки. Я вновь начинаю извиваться, потому что меня вовсе не радует заниматься сексом с тем, кому не нужно на это моё согласие. У нас с ним не выходит ни по-хорошему, ни по-плохому, и я понимаю, что буду биться до последнего. 

Мои чиносы довольно свободные, ему достаточно только расстегнуть пуговичку и потянуть собачку молнии вниз, и он легко справляется с этой задачей, а виляние моего зада скорее упрощает избавление меня от одежды, чем наоборот. 

Богдан изучает меня голодным взглядом, оставляя на моей коже жаркий след. В какой-то странной, угрожающей ласке он проводит костяшками по моей покрытой румянцем щеке, спускается к шее, обхватывая её пальцами, и сжимает. Я сглатываю слюну, и это приносит мне болезненный дискомфорт. Он смотрит так, словно хочет сомкнуть пальцы сильнее и придушить меня, и будто борется внутри с этим желанием. 

– Давай, – хрипло подстёгиваю его, – ты же хочешь избавиться от меня. Сделай это.

– Ты мне больше нравишься живой, – саркастически ухмыляется и наклоняется ко мне, не отпуская захвата, накрывая мои губы своими в жадном, алчном поцелуе, от которого исходит потребность подавить меня, навязать свою волю. И насколько мне сладко ощущать его губы и тяжесть тела на себе, настолько же горько понимать, кто он и что ему нужно от меня. Моё тело хочет его каждой клеточкой, а мозг отвергает.

Какое-то время я не шевелюсь, лежу под ним замерев. А затем отвечаю на этот поцелуй, вступая в игру с его языком, на мгновение поддавшись собственным желаниям, но стоило ощутить, как он расслабляется, посчитав, будто выиграл схватку, я кусаю его за нижнюю губу, которую секунду назад посасывала. Смыкаю челюсть до тех пор, пока не чувствую кровь на языке, и только после этого, довольная, отпускаю. 

– Сука, – он отрывается от меня, и я в извращённом веселье изучаю следы своих зубов и струйку крови в месте их отметин. 

– А ты мне нет. 

– Помню, Бэмби, помню, что ты бы хотела, чтобы я сдох. Не повторяйся, – произносит и, не отводя от меня глаз, расстёгивает свои брюки, словно хочет показать, как именно он намерен меня наказывать за эту шалость. 

В голове мелькает мысль, что он мог бы и не трудиться, одеваясь после массажа. Я сглатываю, когда вижу, насколько он хочет меня, пытаясь заглушить в себе странный, неуместный восторг. Член ровный, увитый прожилками вен, направлен в мою сторону. Ловлю себя на мысли, что хочу взять его в рот, провести языком по его основанию, сжимая ладонями, как любимую игрушку, с которой давно не игралась, и потереться об него щекой.

Я так была погружена в эту фантазию, что вырвалась из неё, лишь когда Богдан потянул мои трусики вниз и спустил их по ногам. Он сделал всё быстро, ловко, будто последние годы только в этом и тренировался. Впрочем, не сомневаюсь, что так и было. Скуратов замирает, и я ловлю направление его взгляда, который устремлён на низ моего живота, и до меня только сейчас доходит, что ему отлично виден тонкий след от кесарева сечения в лучах солнца. Возбуждение, в котором я бултыхалась, как утопленница в пруду, схлынуло, оставив после себя горечь.

Богдан смотрит на шрам странно, сцепив челюсти, и проводит по нему подушечками пальцев, едва касаясь, а я пытаюсь понять, что за мысли крутятся в его голове. Думал ли он, вспоминал о нашем ребёнке, или для него он ничего не значил. 

Я пробую отползти, пока Скуратов пребывает в трансе, и переворачиваюсь на живот, намереваясь успеть добраться до двери. Представляю, как буду выглядеть в глазах его секретарши и сотрудников с разорванной рубашкой и без трусов. 

Нет, конечно, было глупо надеяться, что я смогу отсюда выбраться, пока Богдан не получит желаемое. Он хватает меня за волосы, резко останавливая, отчего с моих губ срывается крик боли, и тянет на себя, так что я, в потребности ослабить хватку, тут же встаю на колени и ищу руками его руку, причиняющую мне страдания. 

– Богдан, отпусти! – кричу и заглатываю в лёгкие ещё воздуха, чтобы позвать на помощь. 

– Кричи сколько хочешь, здесь отличная звукоизоляция, – лишает последней надежды и кусает в плечо, как животное перед случкой. Он стоит также на коленях позади меня, и я ощущаю, как горячий, наполненный кровью пенис трётся о мои ягодицы, пока руки Богдана шарят по моему телу, будто он знает, что всё, что сейчас происходит – это воровство. И он вновь пытается украсть моё тело и остатки души.

Я не намерена отдаваться и заниматься с ним сексом по его желанию, ничего не стоит того, чтобы расплачиваться собой, даже то время, о котором я просила. Но эта мысль быстро испаряется из моей головы, когда он сжимает мою грудь, оттягивая сосок. Больно, остро и невыносимо приятно. Я дышу коротко, судорожно, через раз, почти задыхаясь, чувствуя его прикосновения и запах его кожи: древесный, с оттенками табака и сандала. Он дурманит и дезориентирует меня. Мой мозг будто коротит, электрического напряжения в проводах недостаточно, чтобы он нормально работал. И полностью отключается, когда его рука опускается к промежности по клитору и половым губам. 

– Вы течёте, Ульяна Владиславовна. Хотите, чтобы я вас выебал, – шепчет с усмешкой, опаляя дыханием ухо, и в его словах отсутствует вопросительная интонация. 

Чего мне точно хочется, так это послать его в одном всем известном направлении, но ведь воспримет буквально. 

Ему не нужен мой ответ или согласие, он погружается пальцами в моё лоно, и непереносимое желание расходится по всему моему телу, полностью захватывая. 

Богдан подносит пальцы в моей же смазке к губам, и я в каком-то странном инстинкте, совершенно безотчётно размыкаю рот и позволяю ему то, что кажется мне абсолютно непристойным – слизывать с его пальцев мою влагу. Он поворачивает моё лицо и целует губы, и я ощущаю на языке себя и вкус крови из нанесённой мной раны. Лик мужа в памяти становится совершенно тусклым, и я даже не способна поднять из воспоминаний наш с ним супружеский секс, который для меня действительно был больше похож на исполнение долга.

Скуратов пригибает мою голову к полу, проводит ладонью по влажной спине, опуская ниже, и мой задранный вверх зад оказывается в его распоряжении. Лоно пульсирует, ждёт его, и я едва ли не виляю бёдрами, в нетерпении готовясь принять его в себя. И он даёт мне то, чего я так жду: входит, распирая членом стенки влагалища, непривыкшие к его габаритам. С губ срывается стон то ли боли, то ли наслаждения, и я вонзаюсь ногтями в ковролин, когда Богдан совершает размеренные, поступательные движения во мне. 

Его член заполняет меня целиком, и я, кажется, совсем утрачиваю человеческий облик под ним. Его ладони до боли сжимают мои ягодицы, разводят их в стороны, и я сама испытываю потребность острее, глубже и ярче ощущать его. Каждую венку на его члене, каждый его сантиметр. И когда он шлёпает меня по заднице, я супротив всех своих намерений, подаюсь ему навстречу. 

Напряжение растёт, поднимается от клитора, распространяясь по всему телу, бьёт по венам, заставляя сердце биться чаще, а дышать судорожнее, и взрывается во мне, как атомная бомба, разрушая меня, разбивая на мелкие частицы. И эти частицы, как разноцветная пыль, витают в воздухе, и всё, что от меня осталось – это только она. Ульяны больше нет. 

Сознание возвращается медленно, пробираясь в моё тело через густой коктейль из его спермы и моих выделений. Я даже не могу сообразить, где я и в какой позе лежу и почему так трудно дышать. Богдан прижимает меня к себе крепко, и я не сразу осознаю, что произошло. Если бы не он, я бы, наверное, уже замёрзла, потому что за окном темно и солнце больше не освещает кабинет, меня греет только жар его тела. 

Возбуждение медленно покидает тело, как уходящая обратно приливная волна, возвращая мне разум, а вместе с ним стыд за свою слабость. Наверное, это гормоны, иначе я больше никак не могла объяснить причину, по которой на мои глаза наворачиваются слезы. 

Убираю его с себя, и он, как сытый, довольный кот, откатывается назад, потягиваясь, а я, наоборот, сижу к нему спиной и вытираю слёзы из-за того, что отдалась ему. Они текут по щекам, пока я сижу на полу голая, ощущая, как саднит между ног. Мне больно и горько от того, что с ним было так хорошо.