Глава 21. Ульяна

«Отлились кошке мышкины слёзки», – первое, о чём я подумала, увидев Скуратова. Выглядел он так, словно спустился за мной в ад, прошёлся там по черепам, сразился со всеми демонами, а затем вновь поднялся на землю, отдав за это свою душу. 

В какой момент после вопроса отца о том, кому сообщить, что со мной всё в порядке, во мне проснулся обиженный ребёнок, захотевший увидеть горе своего обидчика рядом с собственной могилой, я не знаю. Но я, почти не раздумывая, назвала лишь одно имя.

Когда ехала в сторону работы, то преисполнилась решимости удрать от Богдана после того, как он высадит меня у КПП. Только я всё равно понимала, что эти прятки – игра в одни ворота: как бы далеко я ни убежала, как бы глубоко ни спряталась, он всё равно меня отыщет. Я видела в его глазах блеск голодного волка, и он, почуяв запах свежей крови, уже не собьётся со следа. 

Но всё же разум во мне преобладал над чувствами, и я не собиралась рисковать жизнью нашего ребёнка, а потому направлялась к кабинету своего шефа, дабы сообщить, что данное дело после происшествия я вести уже не могу. Но, думаю, он и сам это понимал. Надеялась, что меня перекинут на расследование других преступлений. Только вот до его кабинета я дойти не успела. 

Не знаю, как отец сюда пробрался, кому заплатил и какими связями обладал, но он перехватил меня в паре шагов от моей цели. Мы виделись в последний раз чуть больше десяти лет назад. Но ни тогда, ни сейчас его возвращение в мою жизнь я не могла принять спокойно. Он, словно тёмный вестник, приносил с собой разочарование и печаль. Отчего-то я и сегодня не ожидала ничего хорошего. 

– Здравствуйте, Иван Фёдорович, – растерянно произношу, рассматривая глубокие морщины Хмельницкого. Но как бы стар он ни был, в его глазах горел какой-то особенный огонь, в нём до сих пор горело слишком много энергии, несмотря на почтенный возраст. Полагаю, из-за этой жажды жизни ни одна шальная пуля так и не коснулась тёмного сердца бандита. 

Десять лет назад я возвращалась после вечерних пар домой и встретила у своего подъезда дорогой автомобиль, подобные редко появлялись в моём спальном районе. Оттуда вышел одетый с иголочки знакомый тип. 

Я дёрнулась, будто увидела чёрта, пришедшего по мою душу. В голове пробежала мысль, что разговор пойдёт о Богдане, а я ещё морально не оправилась после случившегося и меньше всего хотела что-либо про него знать. Но Хмельницкий и словом про Скуратова не обмолвился. Сказал, что нам предстоит серьёзный разговор и лучше будет провести его в моей квартире. 

– Да не беспокойся, девочка. Хотел бы убить тебя, послал бы кого-нибудь, а не светил бы тут своей физиономией, – произнёс он с ухмылкой, прочитав опасения по моему лицу. 

Успокоил так успокоил. 

Мы поднялись ко мне, и по его глазам, проскользившим по местами отошедшим обоям и старой мебели, я поняла, что моё жилище его не впечатлило. 

– Что вам нужно? 

– Я знал твою мать, Ульяна, – начал он, и я застыла от этих слов, шарахнувших меня как удар молнией. Наливала в кружку чёрный чай, и кипячёная вода полилась через край по столешнице на пол. Обернулась к нему, не понимая, к чему он ведёт этот разговор, и просто смотрела на него во все глаза. 

– Любил её сильно, только вот она вышла замуж за этого ублюдочного лейтенанта милиции – Евстигнеева, будучи беременна тобой. Лишь известие о том, что она носит ребёнка, спасло этого мента от того, чтобы до него не добрались мои люди. Тогда с его помощью меня посадили за решётку за преступление, которого я не совершал. Он меня подставил, хотя мы дружили с ним со школы, вот только чувства к твоей матери показали, кто есть кто. 

Мои ноги дрожали, меня колотило изнутри от этих слов, и я медленно села на табуретку напротив своего гостя. 

– Зачем вы мне всё это рассказываете? 

Хмельницкий молчал, и весёлый блеск в радужке сменился пустотой, по тёмным карим глазам стало невозможно что-то прочитать. 

– Я не знал, что твоя мать на самом деле была беременна от меня. Не винил её за то, что решила устроить свою жизнь с ним, в безопасности. 

Он говорит, и я вроде понимаю, что речь обо мне, но осознание всё равно не доходит. Качаю головой, будто уже отрицаю эту новость, не имея сил смириться с ней. Я молчу. Смотрю на него глазами, полными непролитых слёз, и молчу. Вспоминая все ссоры родителей, и наконец понимая, почему моя мама никогда не была счастлива с Евстигнеевым. А ведь в детстве я винила её за то, что она так холодна с отцом, который не мог на неё надышаться. А всё дело в том, что она вышла за него, любя другого человека. И в добровольности этого союза я почему-то начала сомневаться.

– Когда вы узнали правду? – проглотив ком в горле, спрашиваю и вытираю солёные слёзы. 

Он поджимает губы, словно сомневаясь, предоставить ли мне ответ на сей вопрос или нет. Я вижу, как морщинки складываются вокруг глаз, когда он, прищуриваясь, изучает меня. 

– В день смерти твоего отца. Евстигнеев понял, что уже не жилец, и решил, что в его рукаве есть козырная карта – моя дочь, которую он всю жизнь воспитывал. 

– Это вы ему помогли умереть? 

О смерти отца я узнала недавно. Отклика в моём сердце это почти никакого не вызвало. Лишь печаль по тем воспоминаниям, что хранились в моей памяти. Но это было слишком давно, чтобы испытать хоть какие-то чувства. 

– Я. После того, как он признался, что убил твою мать.

Тогда, узнав всю свалившуюся на мою голову информацию, я не сумела с ней справиться. Принять то, кто мой настоящий отец, оказалось слишком сложно. Я так пыталась отгородиться от прошлого, связывающего меня со Скуратовым, но жизнь всё равно то и дело окунала меня в криминал. 

– Я не жду, что ты захочешь со мной общаться, д… девочка, – произносит старый бандит с запинкой, и я сама додумываю, какое слово он хотел сказать изначально, – но позволь мне помочь тебе. 

Я потёрла лицо ладонями, ощущая, что после этого разговора все мои мышцы окаменели и теперь брови способны лишь хмуриться. Моя съёмная квартира не видела ремонта, наверное, лет тридцать, здесь затхлый запах чужих вещей, пропитавшийся в кирпичные стены, и облупившийся потолок в ванной комнате, но это то, что я пока была в состоянии себе позволить. Не сомневалась, что Хмельницкий мог бы купить мне хорошую квартиру в центре столицы на деньги, омытые кровью, в том числе тех людей, которых убивал по его наводке Скуратов. От подобного предположения я внутренне содрогнулась. И дело вовсе не в принципах, просто мне было бы слишком сложно жить с этой мыслью. 

Взглянув в глаза Хмельницкого, как выяснилось, до боли похожие на мои собственные, я обнаружила в них уязвимость. Неужели у таких, как он, после всех прегрешений еще могут быть чувства, и они способны их ранить? Это оказалось для меня открытием. 

– Я слишком взрослая, Иван Фёдорович, чтобы обретать вдруг ещё одного отца, – произнесла я, охраняя в душе собственную мечту, которая родилась, когда Евстигнеев ставил передо мной один барьер за другим, и этой мечтой была свобода: делать и думать, что хочу, любить, если смогу, кого захочу, и стать по ту сторону закона от Хмельницкого, если найду в себе достаточно упорства. А чужие деньги заберут ту свободу, которую я только-только обрела. – Мне не нужна ваша помощь, я справлюсь сама. 

Хмельницкий немного удивился, получив столь однозначный отказ – без кокетства, торга и сантиментов. Но уговаривать не стал, лишь кивнул, приняв мой выбор, и я была ему за это благодарна.

Но когда мы встретились спустя одиннадцать лет, у меня возникло ощущение, что этот человек так и не выпускал всё минувшее время родную дочь из поля зрения. 

– Здравствуйте, майор Евстигнеева, – с улыбкой произносит он в ответ и даже с какой-то затаённой гордостью в глазах за меня. – Скуратов охраняет тебя, как сторожевой пёс, – е нему не пробраться. В это здание и то оказалось проще проникнуть. 

У меня было много вопросов к нему о том, как он прошёл через пост охраны, но я оставила их при себе, понимая, что Хмель не просто так вновь возник в моей жизни. 

 – Нам лучше поговорить в моей машине. Пойдём, мне рассказали, что отсюда есть один интересный выход. 

Хмельницкий не дал мне времени на размышления, просто подхватил под локоть и повёл вперёд. Мы вышли из здания, которое, казалось, старый бандит знал лучше меня, и он усадил в блестящий Бентли, украшенный правительственной мигалкой. Я скосила удивлённый взгляд на Хмеля, но вместо объяснений он лишь раздражённо взмахнул рукой: дескать, ерунда. Но теперь я поняла, что размах его бизнеса не ограничился одним регионом, он выбрал федеральный масштаб. За рулём автомобиля сидел молчаливый мужчина в костюме, поздоровавшийся со мной кивком головы. 

– Вы объясните, что происходит? – повернувшись к Хмельницкому лицом, как только мы выехали за пределы территории комитета, поинтересовалась я, испытывая смутную тревогу. 

– У меня есть свои источники информации, и до завершения расследования тебе стоит держаться подальше от работы.

– Что за бред? – возмутилась я, ожидая дальнейших объяснений. 

– Это не бред, дочка. Тебе угрожает опасность. У меня сейчас нет времени тебе рассказывать подробности, если хочешь жить, послушайся меня. 

Не будь я беременна, то, бесспорно, начала бы возражать и требовать немедленно объяснить ситуацию, но сейчас мне оставалось лишь прикусить язык и сделать, что велено. 

Хмельницкий припарковался у какого-то магазина и, передав свою банковскую карту, сказал, чтобы я собрала себе гардероб из тех предметов одежды, что могут мне понадобиться на ближайшие несколько недель. А то, что на мне, – отдать ему. Я приняла карту с круглыми глазами и сжатым ртом, исполнив странное поручение, понимая, что парой часов прогула работы я не отделаюсь. 

Стоило вернуться с покупками, как к нам подошёл какой-то бугай и забрал мои вещи и сумку.  Несомненно, вид заработка кровного родителя за минувшие годы не изменился, разве что приобрёл лоск и, безусловно, законность. 

– Поживёшь некоторое время в моём загородном доме вблизи N, а как дело уляжется, вернёшься.

– Я никуда не поеду, пока вы мне всё не расскажете! 

Хмельницкий, тяжело вздохнув, распорядился держать путь по озвученному маршруту и поведал мне интересную историю. Выяснило, что Душителем, поиском которого занималась наша следственная группа, оказался окончательно поехавший высокопоставленный чиновник. Сначала его грешки носили незначительный характер, развлекался он в основном со своими помощницами, которых хорошо вознаграждал за несколько извращённый способ получения удовольствия. Видимо, со временем ему этого стало мало и захотелось экстрима, и вскоре бедствие приняло неконтролируемый оборот, вылившийся в прессу. 

Девушке, что осталась жива, заплатили много денег, дабы её рассказ не прояснил следователям личность преступника. А меня бы он подкупить не сумел. 

– Я был в курсе этого расследования, потому что его вела ты, – обыденным тоном пояснил он, – И вращаясь в кругах, кишащих сплетнями, я чисто случайно узнал информацию, связанную с твоей работой. Я не придавал им значения, пока минувшей ночью мне не доложили о твоих приключениях и о том, что опера, принимавшего участие в ловле маньяка на живца, приказано убрать. 

Весь рассказ я слушала с ужасом, содрогаясь от омерзения. Даже не потому, что меня хотели убить, а оттого, что свои прикрывали своих и жизнь убитых девушек для них лишь ничего не значащая разменная монета. Им было проще устранить меня как пешку из игры, чем убийцу с высокой должности. Не сомневаюсь, что они все были друг с другом повязаны, и один грех тянул за собой другой…

Буквально через час раздался звонок, от которого кожа покрылась холодными мурашками. Оказалось, чтобы сбить моих потенциальных убийц с толку, отец нанял девицу, внешне похожую на меня, и она должна была выехать на моей машине, в моей одежде и с моим документами из Москвы. А теперь из-за этого плана она погибла, сидя за рулём автомобиля, принадлежащего мне, и именно факт моей смерти констатировали.

Мне было невыносимо жаль девушку, которую постигла судьба, уготованная кем-то для меня. Хмельницкий не сомневался, что авария была подстроена: кто-то её подрезал, в результате чего произошло столкновение. А учитывая, что всё случилось на загородной трассе на высоких скоростях, шансы выжить водителю моей машины убийца свёл к нулю. 

Поездка до города N на машине заняла пять часов, и у меня в запасе оказалось множество тем для разбавления неловких пауз.

– Иван Фёдорович, всё это время вы продолжили работать вместе со Скуратовым? – спрашиваю я и замечаю, как перестаю дышать в ожидании ответа. Мне было важно понять, кем теперь стал Стрелок, как заработал своё состояние, потому что вычитанное о нём в прессе казалось просто невероятным. Парень, начавший практически с низов, без стартового капитала, без связей в чужой стране, поднявшийся вверх по карьерной лестнице, успешно вложивший деньги и заработавший миллионы. Разве честным трудом можно достигнуть подобных вершин? 

– Когда Богдан вышел из колонии, я отдал ему твою Беретту и мы разошлись, как в море корабли. Но признаю, он был мне интересен, и я следил за его жизнью. 

Отвечая на мой вопрос, отец смотрит на меня с ухмылкой, словно понимает природу моего интереса.

– И что же вы выследили? 

– Хочешь верь, хочешь нет, но он мне всегда нравился. Пусть даже я и порядком подпортил ему существование, но всё же Скуратов меня удивил. Я не ожидал, что парень, выросший в тепличных условиях, обладает такой силой характера. Относясь к нему по-отечески, я мечтал, что смогу передать в его руки бразды правления, но, когда озвучил это предложение, он отказался. Думал, может быть, его переманили мои недруги, но он исчез из нашего мира. Интересуясь его судьбой, я выяснил, что он работает где-то за границей, то в одной стране, то в другой. Поняв, что он решил зарабатывать честным трудом, я умыл руки. 

Узнав эту информацию, я выдохнула и почувствовала неконтролируемую улыбку. За окном мелькали всё более и более знакомые пейзажи, навевавшие грусть, и я попросила отца отвезти меня по другому адресу. 

Скуратов стоял передо мной с тенями под глазами и запавшими щеками, словно он не ел всё это время. И, несмотря на усталость, он по-прежнему производил на меня потрясающее впечатление. В нём таилось столько мужественности и силы, что я едва ли находила в себе силы побороть потребность дотронуться до него, вдохнуть его запах и сделать вид, что прожитых лет вовсе не было. 

Моё сердце предательски замерло, пока я рассматривала злой взгляд серых глаз. Как и тогда, в ранней молодости, я видела в нём борьбу света и тьмы, добра и зла. Мне хотелось коснуться его, чтобы забрать ту боль, которая искажала его лицо, но я стояла на месте, помня, почему так жестоко поступила с ним. Ведь он в своё время не пощадил меня.

– Откуда я мог знать, что ты здесь, если ты пожелала утаить от меня, что жива, – задаёт риторический вопрос и подходит к шкафу, из которого достаёт бутылку коньяка. Наливает в гранёный бокал янтарную жидкость и проглатывает залпом.

Я кусаю губы и понимаю, что упиваюсь его страданиями. Каждой каплей из океана эмоций, что разглядела в его взгляде.

– Не думала, что тебя это заденет, - вру.

Он медленно оборачивается ко мне, держа в руках вторую порцию алкоголя. Я буквально вижу, как тепло разливается по его телу, согревая и приводя в чувство. Он стоит, опираясь на столешницу, вымотанный страхом, измотанный… любовью? Смотрит на меня и молчит, смакуя напиток на языке, а затем убирает его в сторону и приближается ко мне. 

Пячусь, словно опасаюсь его, и в действительности так и есть. Сейчас, когда он взял себя в руки, я не понимаю, что за эмоции он прячет.

Богдан приблизился ко мне вплотную и поймал пальцами прядь моих волос, играя с кончиками с каким-то нездоровым интересом.

– Думала, – безапелляционно отвечает. – Встретил твою придурочную подружку. Она рассказала кое-что о нашем прошлом.

Ах, Мила, ведь подозревала, что моя импульсивная приятельница не сдержится перед тем, чтобы устроить пляски на костях Скуратова. 

– И что же она рассказала? – интересуюсь, сводя брови, не понимая, о чём речь. 

Он молчит некоторое время, просто изучая меня, будто за эти дни позабыл, как я выгляжу. 

– Ты действительно поверила, что я не дал бы тебе денег на лечение нашего ребёнка? 

Его вопрос как выстрел. Горячий, резкий, острый и очень болезненный. Я не пережила эти чувства, культивировала в себе все минувшие годы, взращивая на их почве ненависть к нему. А потому, вопреки сомнениям, ответ на его вопрос был один.

– Поверила. С чего бы мне не верить твоей матери? 

Богдан трёт устало лицо, и во мне против воли загорается одна-единственная искра надежды. 

– Тебе повезло, что вы с ней не были близко знакомы. – Он отходит от меня, делает глоток алкоголя, прокатывает его на языке и продолжает: – Когда я встал на скользкую дорожку, понимая, что за деньги для семьи могу расплатиться свободой или жизнью, она не возражала. Потому что ей было удобно не замечать моей деятельности, главное, чтобы вновь не пришлось идти работать. Так неужели ты думаешь, для неё имела значение жизнь внука, если она готова была пожертвовать сыном? 

Мне становится дурно. Забираю со спинки кресла плед, кутаюсь в него и выхожу на веранду. Вечером прохладно и свежо. После наполненной выхлопными газами Москвы, чистота местного воздуха в первый день вызывала дурноту.

Хочется крикнуть ему: нет, так не бывает! Родители не поступают подобным образом с собственными детьми. Но я тут же вспоминаю человека, воспитывавшего меня с пелёнок. Того, кого я называла папой, кому верила и доверяла, а в ответ он ударил меня, когда я пришла просить помощи, потому что, казалось, он последний человек на земле, который способен помочь. А выяснилось, что передо мной враг, убивший мою мать и методично уничтожавший мою личность. Стиравший её и рисующий заново, так, как ему угодно. 

– Можешь верить мне, можешь не верить, но я тебя никуда не отпущу, – раздаётся за моей спиной, и я оборачиваюсь, чтобы взглянуть в его глаза.

Он стоит, сжав губы, и тёмная щетина придаёт его облику опасность и хищность, того и гляди оголит клыки и зарычит.

– Ты знал, что Хмельницкий мой родной отец? – выдаю я своё тайное оружие на случай, если он решил, что со мной можно играть только по его правилам. 

Брови Богдана взлетают вверх, и он начинает смеяться, будто услышал самую забавную шутку в мире. 

– Не знал, – признаётся он, отсмеявшись. Из его взгляда мгновенно пропадает всё человеческое, делая его тёмным, лишённым жизни и жалости, он сжимает мой подбородок, причиняя мне лёгкую боль, не позволяя отвести глаз. – Запомни, Ульяна, я найду тебя везде, если вздумаешь умереть ещё раз, вытащу из преисподней, и ни дьявол, ни отец тебя от меня не спасёт. 

Наверное, естественной реакцией на эту угрозу с моей стороны была бы злость, но она не успела во мне зародиться, как тут же потухла, словно огонёк свечи, что погасил ветер. Совсем иное чувство заставляет сердце биться быстрее. Оно течёт по моим венам и артериям густой лавой, разнося по всему телу неконтролируемое, глупое ликование. 

Я победила. Не знаю, на чьём поле шла война, но я её выиграла. Если он не повинен в смерти нашего ребёнка – это меняет всё, ведь вся моя ненависть строилась на этом предположении. Но даже тогда, ослеплённая болью, я допускала мысли, что Богдан бы так не поступил, но только он мог развеять эту ложь, а я не предоставила ему подобного шанса, обрекая обоих на годы вражды.

Тяну к нему руки, провожу по плечам и замыкаю на шее. Он смотрит удивленно, не понимая перемены моего настроения, а я ощущаю жёсткие узлы его напряжённых мышц, и рисую подушечками пальцев узоры, словно хочу распутать этот комок. 

– Я не планирую больше облегчать тебе жизнь, так что годы спокойствия у тебя позади.

Его губы трогает улыбка, когда Богдан разгадывает смысл моих слов. Я вижу, как ледяной айсберг в его глазах начинает таять и жёсткий взгляд серых глаз приобретает озорное выражение.

– Перед этим тебе придётся попросить прощения, – вкрадчиво объясняет он.

– За что же? – невинно интересуюсь, ощущая, как его ладони ложатся на мою поясницу.

– За эти дни.

Не отрывая от него глаз, я провожу ладонями по его груди вниз, к бляшке ремня, задерживая на ней пальцы.

– Может быть, я смогу как-то искупить вину?

– С членом во рту у тебя это получится лучше.