Глава 20. Богдан

Её искал человек, имеющий нелегальный доступ к данным службы безопасности. С его слов, найти её будет несложно, однако поиски затянулись на мучительно долгие несколько недель.

Какая нахер работа? На всё забил. Встречи, соглашения, договорённости – отошли на второй план. Я даже ни разу за это время не задумывался о судьбе своего бизнеса, хотя понимал, что пока он стабилен, но долго с ослабленными вожжами никто не протянет. Только к чему мне он, если я строил свою компанию ради того, чтобы её заполучить? А месть – как утешение для собственного раненого эго.

В какой-то момент, когда готов был лезть на стенку от неизвестности, я решил для себя, что если найду её, то лишь для того, чтобы убедиться, что она в порядке. И больше никакой Ульяны Евстигнеевой в моей жизни не будет. Вычеркну её из себя, найду иные стимулы, чтобы дышать дальше, но не вместе с этой больной любовью к женщине, которая желала видеть меня за решёткой. Впрочем, не очень-то и желала, коли ни разу не навестила, не объяснилась, не поведала, чем вызвана её ненависть ко мне, позволившая ей с легкостью столкнуть меня в пропасть. 

Я строил планы все эти годы, особенно когда отбывал срок в колонии. Мечтал увидеть её у собственных ног, сломленную, умоляющую простить. В моих руках находились документы, способные с помощью имеющихся у меня денег и связей упечь её в тюрьму, может быть не на десяток лет, но на год в колонии вполне бы хватило. Именно таким я представлял катарсис для нас двоих, из которого я сумел бы извлечь для себя пользу. Без мужа, без отца, без денег и любимой работы в существовании, где единственным светом в конце туннеля стал бы я. И её просьбы и мольбы звучали бы музыкой для моих ушей. Я не намеревался держать её за решёткой долго. Получив желанное раскаяние, вытащил бы оттуда, отогрел и трахал бы, пока не пресытился. 

Жаль, Ульяна ни о чём подобном и не помышляла. 

В тот день, когда Евстигнеева явилась ко мне в офис, я увидел в её глазах решимость получить наказание, хотя сам понимал – она не заслужила его ни по закону, ни по совести, и готова пойти под суд, если я пущу дело в ход. Это и изменило моё решение. Я не нашёл в ней страха, лишь отчаянное желание найти маньяка, за исполнение которого взял свою плату. Только что делать с ней, если сломать её у меня не получилась? Да и так ли приятна стала бы для меня победа? Нет. Я выиграл бы эту игру лишь при условии, что Бэмби добровольно сдалась бы на милость победителя.

Я смог выдохнуть, только когда мне сообщили, что она жива-здорова. Сумасшедшая девчонка, готовая рисковать своей жизнью ради призрачной возможности поймать психопата. Я долго наблюдал за ней со стороны, пытаясь проверить, сумею ли совладать с собой. Всё равно что перед алкоголиком поставить бутылку водки и ожидать, что он не сорвётся. Приезжал к её съёмной квартире, чтобы удостовериться, что с ней всё в порядке, и наблюдал за светом в её окнах, понимая, что медленно и неизбежно схожу с ума. 

В тот вечер я занял столик в дальнем углу зала, который не входил в зону её обслуживания, и, заказав бутылку пива, под громыхающую музыку наблюдал за Ульяной. Это был не первый мой такой вечер, но я понимал, что не должен общаться с ней ради её же безопасности. Поэтому надеялся, что она не обнаружит моего присутствия. В первый день, когда застал её здесь, даже не сразу узнал, настолько её внешний вид отличался от обычного. Понял, что передо мной Бэмби, лишь по неуловимым, до боли знакомым движениям и жестам. 

Официантки в этом заведении носили крайне провокационные наряды: мизерный чёрный топ, сверху прижатый сеткой, и кожаная юбка-карандаш плюс высокие каблуки – всё для привлечения внимания мужиков-фетишистов. Впрочем, её ментовская форма произвела на меня ещё более грандиозный эффект, и я мечтал, что когда-нибудь выебу её вместе с этими погонами на хрупких плечах. 

Мой ад и рай – всё в ней. Почему кроме неё ни одна женщина не вызывала во мне таких чувств? Почему именно её мне хочется одновременно и убить, и любить, и я разрываюсь, не понимая, какое из желаний сильнее?

Пока она ходит между столиками, ловя равновесие на бесконечных шпильках, я думаю о том, что пережитое мной имело какой-то смысл, раз эти события привели меня тогда к дочке продажного мента. Предательство отца, пошатнувшее моё видение мира, равнодушие матери, глупость брата, слабости младшей сестры. Встреча с Хмельницким, который то ли в грязь втаптывал, то ли лепил меня заново, собирая из глины. Мой срок. Её предательство и годы, заполненные бесконечной чередой вопросов.

Смотрел на неё, вспоминая, как так же пялился на девчонку в той кафешке в городе N, и вроде было это в другой жизни, а чувства резали те же самые, полосуя по старым шрамам с прежней глубиной.

Сегодня она казалась особенно бледной и уставшей, не сканировала тёмным взглядом карих глаз мужчин, пришедших в заведение. И когда её заменила другая девушка, я понял, что она ушла. Ринулся к выходу, вспоминая её привычный пеший маршрут. Сердце подсказывало, что если не потороплюсь, то больше не увижу свет в её окнах. Меня подстёгивала какая-то потусторонняя сила, заставляя перейти на бег, и я боялся, что не успею. Не знаю куда, но опоздаю и потеряю Бэмби навсегда. Пробежал переулок с разбитыми фонарями, остановился и вернулся обратно. 

Может быть, она вызвала такси и оно уже подъезжает к её дому, а я тут вечерним бегом занимаюсь, а мой воспалённый разум лишь выдумывает причины с ней пообщаться. 

Моя память раньше не давала сбоев. Но сколько бы менты ни спрашивали, а я не мог припомнить, как выглядел мужчина, которого я откинул с распластанной на земле Ульяны. Надо было его нагнать, чтобы вытрясти из него не только жизнь, но и душу. Но я слишком испугался за Бэмби. 

Я никогда особо не горел желанием завести детей. Возможно, это связано с тем, что я не видел ни в одной из женщин, что окружали меня, ту, которая могла бы стать моей женой. Мне нравилось испытывать новые ощущения, и стоило очередной девушке наскучить (а это происходило довольно скоро), как я менял её на такую же, но с улучшенными характеристиками. 

После Бэмби моё сердце покрыла броня, и добраться до него, как мне казалось, просто невозможно. Но выяснилось, что Ульяна до сих пор владела обходными путями, ключиками к моим замкам. И стоило узнать, что она беременна, как у меня появилась возможность оставить её при себе без ущерба для собственной гордости, ведь она носит моего ребёнка. В том, что она беременна именно от меня, я почему-то не сомневался, может, конечно, выдавал желаемое за действительное. Но всё же чувствовал, что ребёнок мой. И горячо его хотел. 

В голове мгновенно возник план запереть эту неугомонную в своём загородном доме, обеспечив ей безопасность вдали от работы и преступников, за которыми она гонялась. И вроде мысль-то дельная была, да девица мне попалась строптивая. Не выходило с ней так же просто, как с другими. Больно непослушный у меня оказался следователь полиции. 

Стоял перед воротами Следственного комитета, после того как подвёз её к работе, выкуривая одну сигарету за другой. Ожидал её как идиот, хотя сразу понял, что обманывает она меня, но посчитал, что в любом случае ей уже никуда не деться, как бы ей ни хотелось обратного. 

Сколько ни звонил Ульяне, но упрямица не отвечала. 

– Где она? – рыкнул в трубку человеку, сливавшему информацию на неё. 

– Евстигнеева? – переспрашивает, будто в этом мире меня заботила ещё чья-то задница кроме её, и, перезвонив через пару минут, подтверждает моё опасение: – Согласно записям с КПП, она уехала час назад. 

Ударил ладонью по рулю. Нет, я даже не рассчитывал, что она вернётся и сядет в машину. Но как, блядь, она проехала мимо меня? 

Протёр устало глаза – сказывалась бессонная ночь. Благо средства слежения позволили быстро отыскать через сотовый её местонахождение, и я ринулся догонять её с мыслью о том, что отшлепаю её маленькую попку так, что мало ей не покажется. 

Я давил на газ, уже представляя, как обнесу свой особняк ещё одним забором и не выпущу её из дома никуда. Знал, что она только пуще меня возненавидит за то, что ограничиваю её свободу, понимал, что ни к какому конструктивному диалогу подобный мой поступок не приведёт. Но, пока на воле гулял тот, кто мог причинить ей зло, всё остальное отходило на второй план. 

Программа в моём сотовом показывала, куда движется её «Хонда», и красный маячок замер на месте, оповещая о том, что она остановилась. Нас с ней разделяла вереница автомобилей, застрявших в пробке из-за аварии где-то впереди. 

В груди возникло неприятное давление, усиливавшееся с каждой секундой, пока я сличал данные об аварии с данными местонахождения её машины. Не обнаружив в себе сил дальше сидеть в салоне, я распахнул дверь и вышел, последовав по ходу движения, лавируя между гудящими из-за пробки клаксонами. Там, впереди, клубился дым от столкновения машины и фуры. 

Сам не понял, в какой момент побежал. Когда приблизился к месту происшествия, то целую минуту смотрел на измятый номерной знак, валявшийся в паре шагов от меня. Цифры на нём гласили, что это автомобиль Бэмби. Ком сжал горло, когда я хотел подобраться ближе, но мне преградили путь сотрудники автоинспекции. 

– В машине моя жена, пустите, – вру я, на что получаю сочувствующие взгляды. 

Они вкрадчиво поясняют, что в той машине выживших нет, но такого просто не может быть, их слова – ложь. Вырываюсь из хватки и останавливаюсь в метре, наблюдая, как сжатое смятым автомобилем тело пытаются вытащить спасатели. Кровь бурая, густая окрасила весь салон, и, не веря собственным глазам, смотрел на всё это, не понимая, как подобное могло произойти. 

Колени ослабли, и в какой-то момент я просто свалился на асфальт. Гибэдэдэшники больше меня не трогали, и ко мне никто не подходил, я даже ничего не испытывал, неспособный осознать случившееся. Только сердце быстро билось, подступая к горлу, и мне хотелось выплюнуть его из себя, чтобы больше так не бередило, не раздирало всё внутри. 

По лицу катились то ли слёзы, то ли пот, а я ощущал, как задыхаюсь. Как меня душит ворот свитера, как где-то в затылке печёт так, что кажется, вот-вот я воспламенюсь. Боль сжигала изнутри, но я никак не мог поверить в случившееся, осознать, что Ульяны и моего ребёнка больше нет. 

Из машины достали тело, и я собственными глазами видел, как его упаковывают в чёрный мешок для трупов. Короткая стрижка, тёмные волосы и одежда, в которой Ульяна покидала утром дом.

Серёга приехал к месту аварии через час, обнаружив меня стоявшим неподалёку от разбитого автомобиля Евстигнеевой. Он без слов всё понял и лишних вопросов не задавал, пока я не заговорил первым. 

– Я не верю, что в машине была она, – произношу, хватаясь за последнюю соломинку. Я не готов принять ту правду, что разворачивалась передо мной, и пока жив – не смогу, иначе зачем мне эта жизнь? 

Более я почти ничего не испытывал кроме ощущения абсолютной опустошённости. В мозг, как черви, проникали предположения о том, что со мной будет, если я всё же потерял её, если моя последняя, нелепая надежда не оправдается. Я отмахивался от них, не желая даже думать о том, что подобное возможно, но они всё равно упрямо проникали в меня, разъедая изнутри. 

Заглушить мысли помог алкоголь. Я накачался им, пока не оказался в беспамятстве, но до этого успел разгромить в пух и прах весь дом, стоило подумать о том, что это всё моя вина. Это я не углядел за ней, не уберёг. Мне хотелось ощутить собственную боль, и, когда треснувший под пальцами бокал рассёк ладонь и кровь начала капать на пол, испытал некое подобие облегчения. 

Сполз по стене на пол, рассматривая раненую кожу и тёмные капли, представляя жизнь, которая несбыточными мечтами пронеслась перед глазами. Жизнь, в которой мы с ней могли быть счастливы, несмотря на всё наше дерьмовое прошлое, на совершённые обоими ошибки. 

Мне требовалось лично убедиться, что это она, и мой адвокат способствовал тому, чтобы меня пригласили на опознание. И когда всё было готово, я получил звонок. 

Я множество раз видел мёртвых. В той, прошлой жизни я сам мог стать причиной их гибели, и, чтобы не свихнуться, не сойти с ума, мне пришлось отказаться от части человеческого в себе. Но когда я стоял вместе с сотрудником полиции на опознании, перевести взгляд и посмотреть на, возможно, тело любимой, было просто невыносимо. 

Лицо женщины оказалось обезображенным множеством осколочных ранений и переломами челюсти. Попытки реставрации к значительным успехам не привели, опознать девушку по особым приметам не удалось. Покинув это жуткое место, я не мог надышаться свежим, чистым воздухом, глотал его, но все равно казалось, что витавший в морге запах проник в меня, им пропиталась моя одежда, волосы и лёгкие. Я скуривал одну сигарету за другой в попытке его вытравить, но ничего не получалось. 

Заметил, как дрожат собственные пальцы, сжимающие сигарету. От напряжения, от страха, что скручивал меня в узел, стоило подумать о Бэмби. И все мои ресурсы уходили на то, чтобы отгонять страшные мысли. 

Останки разбившейся в машине девушки направили на экспертизу для выяснения личности. Несмотря на то, что буквально всё свидетельствовало о том, что за рулём находилась Евстигнеева: это её машина, при ней нашли её документы, на погибшей надета её одежда, – я не был способен смириться с подобной правдой.

Делал всё, чтобы расследование аварии двигалось ударными темпами, задействовал связи, деньги, через взятки или пожертвования, как это модно сейчас называть, угрожал, убеждал и, если понадобилось бы, вновь бы убивал.

Когда вышел из дверей кабинета начальника Ульяны, то заметил, как ко мне направляется уверенной походкой смутно знакомая девушка. Первое, что она сделала, приблизившись, – дала мне звонкую пощёчину. 

– Много лет мечтала об этом, – улыбается хищной улыбкой подруга Ульяны. 

– Здравствуй, Мила, – сухо здороваюсь, пока она изучает моё лицо и, кажется, остаётся довольна, находя в нём следы утомления и отчаяния.

– Неужели ты любишь Ульяну или это чувство вины тебя так изматывает? 

Она ждёт ответа, а я ощущаю, что мне хочется найти где-то тёмный угол и переждать там то время, которое осталось до момента оглашения результата теста ДНК. 

Голова гудит от выпитого минувшей ночью количества виски, и я с трудом фокусирую на девушке взгляд, ощущая, что она упивается моей болью.

– Люблю.

– И где же была твоя любовь раньше, когда ты оставил её? – лёгкость бытия, которой от неё веяло ещё секунду назад, испарилась, на смену ей пришли заблестевшие в глазах сердитые слёзы, сжатые губы, выдавшие, что она вовсе не такая железная леди, какой хочет казаться. Того и гляди разревётся.

– Ты дура? – смотрю на неё устало. – Я в СИЗО год просидел. Или ты забыла? 

– Это ты дурак, Скуратов. Никогда не поверю, что, даже сидя в СИЗО, ты на нашёл денег, чтобы помочь своему ребёнку, – она бросает мне это обвинение в лицо и следует дальше, в двери, из которых я вышел. Я застываю, словно облитый ушатом ледяной воды. Зажмуриваю глаза, ожидая, пока мой утомлённый мозг переварит информацию. 

Нагнал Милу, встряхнув эту надувную куклу с такой силой, что её кудряшки взметнулись вверх, неподобающе задорно пружиня. 

– О чём ты, какой ещё ребёнок? 

Она молчит, смотрит на меня и тянет время, только изгибающиеся в злорадной ухмылке губы подталкивают меня ближе к бездне. Я никогда не бил женщин, но сейчас, когда запас моих ресурсов на исходе, я едва ли способен себя контролировать. Сильнее сжимаю её предплечье, давая понять, что я на грани. 

– Твой ребёнок, Скуратов, не строй из себя идиота. Ульяна при мне просила у твоей матери деньги на лечение. 

– Она же родила от какого-то Александра. Я видел документы, – хмурюсь и понимаю, что мои слова звучат как нелепое оправдание.

– Не было никакого Александра. Твоя дочь родилась недоношенной и вскоре умерла, потому что Уля не нашла денег на лечение. Не могла же она дать ей фамилию отца, который не захотел спасти жизнь собственного ребенка.

Дочь. Я выдыхаю воздух сквозь стиснутые зубы, ощущая, как печёт глаза.

Каждое слово жалило острее лезвия ножа. Мила рассказала всё подробно, в красках, не упуская ни одной детали. Я прикрыл веки, вспоминая тот визит матери, когда она заговорила про Бэмби. Моя мамаша никогда не являлась ко мне просто так, всегда находились причины. Точнее, одна – бабло. Ей постоянно было мало, деньги быстро заканчивались, и для неё не имело особого значения, что я за решёткой. Визит Хмеля, пообещавшего помогать моей семье, сделал её будущее безоблачным. Но если бы я только мог предположить, что она способна утаить от меня подобную информацию… нет, не убил бы её, а заставил бы провести остаток жизни в нищете, потому что она для неё страшнее смерти. 

В голове наконец встаёт всё на свои места. Разрушительная ненависть, должно быть, горела в Ульяне с такой силой, что она, не думая о том, насколько её отчаянный поступок граничит с сумасшествием, не побоялась встретиться один на один с человеком, держащим в страхе весь город. 

Ульяна наказала меня уже тем, что не усомнилась в словах моей матери. Поверила, что я могу поступить с ней так жестоко. От всего сказанного Милой моё сердце сжималось в тоске и боли за ту девочку, которой была Бэмби. Беззащитная, преданная собственным отцом и, как ей казалось, мной. Потерянная в неизвестных ей правилах взрослой жизни, в которую я кинул её, вырвав, как комнатный цветок, с корнем и посадив среди сорной травы. 

Я всю жизнь считал себя агностиком и не верил в силу молитв, но, доведённый до отчаяния, имея единственную надежду, я обратился к Всевышнему, прося дать мне ещё один грёбаный шанс. Но я не получил его. Добравшись в назначенное время до здания полиции с адвокатом, получили сообщение, что ошибки не было. В машине находилось Евстигнеева.

Ни осознать, ни понять сказанное просто не мог. Прислонился лбом к стене – в голове гул, нарастающий с каждой секундой. Я вышел из кабинета следователя, не понимая, что теперь делать со своей жизнью, куда идти, куда бежать, – без неё для меня больше нигде нет места. Мне нужно увидеть Ульяну ещё хотя бы один раз, посмотреть в теплоту карих глаз и утонуть в них навсегда. Из груди рвался беззвучный крик от испытываемой ненависти ко всему живому вокруг, но больше всего к себе. 

Мозг говорил, что я должен принять эту информацию, но сердце не соглашалось. Сел в машину и гнал куда глаза глядят, а подбираясь к трёмстам километрам, понял, в каком направлении еду. В сторону города N. Спустя десяток штрафов за превышение скорости и три с лишним часа я пересёк границу города, в который не возвращался с момента пересмотра приговора. Думал, что в нём не осталось ничего для меня значащего, а все воспоминания о прожитых здесь годах принесли с собой лишь горький вкус разочарования. Ещё пребывая на нарах, я воображал, как было бы здорово отчистить всю свою память от накопленного опыта: о совершённых преступлениях, об Ульяне. 

Но судьба заставила убедиться в том, что в моей жизни ничего более настоящего, чем она, и не было. А теперь – только воспоминания о ней.

Казалось, время здесь замерло. По сравнению с лощёной столицей мой родной город почти не изменился. Множество студентов, окурки на тротуарах, разбитые дороги и пыль, поднимающаяся в воздух при порыве ветра. 

Свернул в сторону домика в лесу, что до сих пор принадлежал мне. Уж не знаю, что я там собрался делать, упиваться своей болью или просто вливать в себя оглушающие дозы алкоголя, как настоящий мазохист, купаясь в воспоминаниях о проведённом там с Бэмби времени. Искать оленёнка в лесах, как тогда, под толщей снега, и звать, слыша в ответ только эхо.  

Когда приехал, солнце уже почти закатилось за горизонт, окрашивая небо в пламенный цвет. Воздух здесь такой чистый, сладкий, что хоть ложкой ешь и после закопчённого московского, пьянил до одури. Постоял некоторое время, рассматривая «избушку». Я следил за своим имуществом, и эти годы за домом приглядывали, и сейчас жилище как никогда похоже на пряничный домик из сказки братьев Гримм. Найду ли я там ведьму, которая меня съест? 

Поискал в тайнике под половицами крыльца ключи, но их там не нашлось. Черти! Кто-то забрался в дом. Дверь оказалась не заперта, и я со странным предчувствием переступил порог. Сглотнул ком, ощущая витавший здесь запах. Вроде ещё не пил, а уже что-то не то мерещится. 

Скрипнул пол, и из-за угла вышел призрак в просвечивающей от лучей заходящего солнца белой ночной сорочке до пят. С оружием на изготовку. Стоял, молча рассматривая сие видение. Тёмные, ещё влажные, должно быть после душа, волосы, белоснежную кожу и тонкий стан. А мысли и догадки всё это время бежали в голове со скоростью света. Одна дурнее другой. 

Я не видел её несколько дней, и все эти дни каждый человек пытался убедить меня, что она умерла. А Бэмби стоит передо мной целёхонькая, пышущая здоровьем, без единой царапины. 

Прикрываю глаза, вспоминая диалог с Милой. Он крутится у меня в голове, как грязное бельё в барабане стиральной машины. И только теперь я понимаю, почему у меня тогда возник диссонанс. Ведь она была лучшей подругой Ульяны, искренне любящей её. Но, блядь, почему на её лице отсутствовала печать утраты! Она знала... Мила всё знала. Только я, дебил, не знал. Видимо, Ульяна не удостоила меня чести войти в круг посвящённых. Должно быть, Бэмби решила наказать меня ещё одним способом, удачно подвернувшимся под руку.  

Меня столько раз ломало, что я думал, что уже негде появиться новым трещинам. Но оказалось, есть. Там было ещё маленькое местечко, специально припасённое на тот случай, если мне дважды разобьёт сердце одна и та же женщина. 

– Богдан, – тихо произносит и опускает пистолет дулом в пол. – Как ты узнал, что я здесь? 

Слышать её голос всё равно что быть вытащенным из адского котла ангелами. Я выдыхаю, и напряжение, копившееся в груди, разматывается как тугой узел.

Она жива, только как теперь её не убить за то, что позволила мне испытать?