Глава 19. Ульяна

Руководитель следственной группы вызвал меня на тет-а-тет, чтобы поинтересоваться, не соглашусь ли я поработать под прикрытием. И не то чтобы из нашего диалога вытекало, что я имею право выбора, как новый сотрудник Следственного комитета. Однако я понимала, что задача в данный момент у нас общая – поймать злодея. Получив мой кивок, в котором он нуждался исключительно для галочки, мне сообщили, что от меня требуется. 

Вместе со мной в этом деле было задействовано ещё несколько оперативных работниц СКР, подходящих под описание жертв маньяка: худощавое телосложение, средний рост, короткие тёмные волосы, привлекательное лицо. Некоторые из девушек, которых он выбирал, имели низкую социальную ответственность, в их случае проявлявшейся в занятии проституцией или стриптизом с последующим половым актом. Как правило, девушки трудились в клубах и борделях, в одно из подобных злачных мест меня и отправили. 

Самое странное, среди убитых были как высокооплачиваемые проститутки, так и девушки с панели или просто официантки в барах, случайно попавшиеся на его пути. Это и создавало трудности в поимке маньяка, зато мы имели существенный плюс – не так давно у нас появилась потерпевшая, которой повезло сбежать. Из-за стресса, страха и адреналина она почти не смогла запомнить внешность напавшего на неё мужчины, единственное, что отложилось в памяти, это то, что он был хорошо одет, высок и худощав.

Но вероятность того, что он клюнет именно на меня, была ничтожно мала, и, как бы виктимно я себя ни вела всё это время, максимум, что получала, – это сексуальные домогательства. 

Наш злодей каждый раз менял дислокацию, но в целом ограничивался заведениями в пределах Садового кольца. Моя задача заключалась в том, чтобы наблюдать, а в идеале привлечь внимание маньяка. Казалось бы, всё так просто, но вместе с тем дни сменялись один за другим, а ничего нового не случалось и я порой приходила к выводу, что мой труд ни к какому результату не приведёт. 

Погода стояла жаркая, и мой облик, подобранный по рекомендациям нашего психолога, не оставлял много места для полёта фантазии любого из мужчин, которым я встречалась на пути. Но вкупе с работой официанткой в ночном клубе, ярким макияжем и фривольным поведением я представляла из себя идеальную жертву для нашего объекта.

Я всегда была закована в рамки морали и приличий, которые треснули по швам, когда в моей жизни появился Богдан, и стоило ему из неё исчезнуть, как я возвела вокруг себя стены ещё толще, а список ограничений пополнился множеством новых строк. И тут у меня появилось абсолютно легальное право стать кем-то другим, человеком, не имеющим никакого отношения к следователю Евстигнеевой. 

В какой-то совершенно искажённой форме я получала удовольствие от того, что напропалую флиртовала с мужчинами, желающими расслабиться в ночных заведениях города, не скрывающими, что они вовсе не прочь изменить жене. Я настолько глубоко вжилась в отведённую мне роль, что не испытывала ни стыда, ни совести, забыла, что такое смущение и неловкость, и просто стала той девушкой, имя которой выгравировано на табличке моей рабочей формы. 

Так прошло два месяца с того дня, как я уехала от Богдана и получила это задание. Наверное, я могла бы о нём и вовсе не думать, ибо каждый раз, когда его имя всплывало в памяти, я начинала злиться. И всё было бы прекрасно, если бы я не обнаружила, что те недомогания, которые тревожили меня последнее время, вовсе не являлись результатом желудочного гриппа или несвежей еды. 

Три теста показали один и тот же результат в две полоски, и когда я сидела на полу в ванной комнате, то никак не могла сообразить, как такое возможно, если я принимаю контрацептивы. У любого средства предохранения бывают сбои, но этот казался мне слишком странным. Я всегда заранее готовила витамины и лекарства для приёма, складывая их в специальный контейнер, и единственная догадка, которая у меня возникла, была связана с моим почти бывшим мужем. Только Олег имел в то время доступ к моим таблеткам. 

Злость на мужа меня переполняла. В попытке распорядиться моим телом он, вероятно, подменил контрацептивы на какие-то другие таблетки, в результате чего в организме произошёл сбой. Только результат был вовсе не тот, на который он рассчитывал, ибо сексом мы не занимались очень давно.

На нервах от обрушившееся на мою голову новости я проработала весь день в клубе, витая в собственных мыслях и работая на автопилоте. Понимала, что необходимо снять себя с задания и не рисковать жизнью ребёнка, избавляться от которого я не планировала. Теперь, когда судьба поставила меня перед фактом, я поняла, что хочу родить вопреки всем негативным чувствам к отцу своего ребёнка. Пусть даже это дитя свяжет меня со Скуратовым на предстоящие восемнадцать лет. 

Хуже всего было то, что под моим носом постоянно витали запахи еды или алкогольных напитков, от которых мой желудок хотел вывернуться наизнанку каждый раз. Чувствовала я себя весьма погано, мысли рассредоточились между тем, как бы удержать завтрак внутри, поужинать, и выполнением задания. Бросила на мгновение взгляд в зеркало – да, с таким видом привлечь внимание маньяка мне не суждено: землистый цвет кожи с каплями пота на лбу вряд ли располагает к желанию снасильничать. 

Предупредила администратора, что заболела и отработаю смену в другой день, бросила форму в шкафчик и покинула клуб через задний ход, жадно ловя губами свежий воздух. Вечерняя прохлада уменьшила тошноту, подкреплённую головокружением, и я следовала по освещённой улице в сторону метро. Здесь не было опасности – центр Москвы вовсе не наводил на мысли о том, что где-то может бродить человек, желающий тебя погубить. Наоборот, вокруг бурлит жизнь, раздаётся музыка и в этот вечер пятницы в городских кафе отдыхают офисные клерки, снимая напряжение, скопившееся за минувшую неделю. 

Меня подбросило в воздух так резко, что я не успела отреагировать, не поняла, откуда возник нападающий, шёл ли он всё это время за мной по пятам или появился только здесь, когда я свернула в переулок, желая сократить дорогу. Казалось, вот был свет фонарей и вечерняя суета, и сразу же, за углом, темнота и тишина. 

Широкая ладонь в кожаной перчатке закрыла мне рот, я лишь цеплялась за его предплечье и пальцы обеими руками в попытке убрать. Но всё было тщетно. Каблуки моих туфелек волочились по асфальту, издавая странный звук, и паника с каждым мгновением становилась всё сильнее, глубже пробираясь под кожу. Сейчас, если он затащит меня куда-нибудь на чердак любого из этих домов, не попавшись никому на глаза, мне уже вряд ли кто-то поможет, а меня ждёт тот же исход, что и тех несчастных девушек – удушение и изнасилование. Именно в таком порядке. Поэтому мы и окрестили маньяка Душителем.

Эти нерадужные перспективы смешивались с молитвами к Всевышнему о том, чтобы мой напарник очнулся, где бы он ни просиживал зад, и пришёл мне на помощь. Но время безжалостно истекало и дорога была каждая секунда, но я до сих пор находилась в лапах убийцы. 

– Что, сучка, думаешь, не знаю, кто ты? – раздаётся над ухом вопрос, сопровождаемый его тяжёлым, сбившимся дыханием. Чувствую запах кожаной перчатки, вжимавшейся в мой рот, способный лишь беззвучно кричать, остатки дорогого одеколона, еще не успевшего выветриться, но готова поклясться, что он пользовался им этим утром. Мужчина выше меня на голову и многократно сильнее, его руки не шарят по телу, – пока моё сердце бьётся, я для него не сексуальный объект, и это единственное, что радует в данной ситуации. 

Но паника тем не менее застилает разум тёмной пеленой, и я лишь интуитивно понимаю, почему мне вдруг стало ещё более жутко, хотя, казалось бы, в данной ситуации это просто невозможно.

Сердце бьётся быстро, от тревоги и страха нарушая ритм. Не дом, не подъезд. Я ошиблась. Он тащил меня к фургону. Сообразив, что если окажусь внутри, то обратной дороги уже не найти, что моё тело появится спустя неделю где-нибудь в одном из лесопарков Московской области и я из человека превращусь в листы уголовного дела. 

Собрала все силы, которые имела, и ударила его каблуком по ботинку, да так, что пробила насквозь. Мужчина взвыл, отпустил меня на мгновение, давая мне возможность совершить побег, но тут же настиг, вновь лишая свободы. Он вдарил мне затрещину, вызывая бой набата в ушах, и я сжалась в страхе, что его кулак выберет следующей целью мой незащищённый живот. 

Слишком темно, чтобы разглядеть того, чьи черти вылезли из нутра наружу и поглотили целиком. Я не вижу его, лишь чувствую смрадный запах трупов его жертв, и он меня пугает до дрожи, потому что, я уверена, каждый раз, убивая, он получал удовольствие. И новую дозу своего наркотика он желает получить используя меня.

Его руки смыкаются на моей шее, и он со всей злостью, которую имеет, принимается меня душить, вдавливая в землю. В глазах темнеет, и я уже почти расстаюсь с жизнью, понимая, что, раз он в курсе, что я мент, значит, ему известно и другое – мне не помогут. Мои ногти скребутся об его перчатки, тянутся к лицу, и единственная шальная идея в моей голове – поцарапать его, чтобы оставить частицы кожи под ногтями. Он так и не дал осуществить задуманное, силы из меня буквально вытекали.

Я находилась на грани, там, где ещё одна секунда – и сознание погаснет, когда кто-то нарушил его планы. Руки на моей шее разжались, и я принялась совершать отчаянные попытки вновь задышать, только вот горло болело так, что это простое действие причиняло боль. 

– Ульяна, – слышу знакомый испуганный голос и позади свист шин, рыпаюсь в какой-то нелепой попытке догнать, хотя едва могу совершить вздох, и натыкаюсь на Богдана, опустившегося на землю рядом со мной. 

Злодей, которого мы искали, успел затащить меня в небольшой скверик, закрытый от людей деревьями. Смотрю на Скуратова сквозь пелену. Это не слёзы страха или отчаяния, лишь физиологическая реакция на удушение. Единственное, отчего мне хочется плакать, – это оттого, что я упустила маньяка, который был у меня буквально под носом. 

– Ты в порядке? – Богдан нервно, дрожащими руками ощупывает меня, будто проверяя, все ли части тела на месте, и я киваю и кряхчу, но он не может разобрать ни слова. Прижимает к себе, укачивает как младенца, и я не знаю, кого он этим успокаивает. В моей крови адреналин, я ещё не осознала, что случилось, а потому не понимаю, со мной ли всё это произошло или я лишь сторонний зритель. Но всё же приникаю к его груди, ощущая, как мы оба дрожим, как бешено бьётся его мощное сердце под моим ухом. Богдан что-то шепчет про то, что я не должна была так поступать с ним, а я не могу понять, о чём он. 

Он отогрел меня своим теплом, влил жизненную силу, и я, неожиданно для себя, потянулась к его губам. Какой бы странной, дикой в сложившейся ситуации ни казалась моя потребность, но я хотела получить от него больше, и, клянусь, если бы не вой сирен, я бы заставила заняться со мной сексом прямо здесь, на земле, где чуть не оказалась убитой. Потом, после разговора с психологом, я узнаю, чем была вызвана моя потребность, а сейчас я ощущаю удивлённое напряжение Скуратова, перед тем как он даёт мне то, о чём я беззвучно прошу.

Скуратов выпустил меня из объятий, лишь после приезда «скорой». А мои нерадивые коллеги оказались на месте происшествия только десять минут спустя. 

Богдан стоял рядом, когда врачи интересовались моим состоянием здоровья, и мне ничего иного не оставалось, как дать им понять, что я в положении. Выражение его лица в этот момент показалось мне неописуемым. Будущий папаша не сводил с меня глаз, когда врачи продолжили свои манипуляции, задавая уточняющие вопросы о том, сколько недель беременность, как я себя чувствую и прочее. Я видела, как сильно ему хочется кинуться на меня с расспросами, но провести задушевную беседу ему помешали опоздавшие коллеги. 

– Ульяна, рад, что ты в порядке, – похлопал меня по плечу начальник, – мы разбираемся с тем, как подобное могло произойти. Ты внезапно пропала с наших радаров. Проведём проверку, виновные будут наказаны. Приношу тебе извинения. 

Смотрела на своего руководителя, ещё слишком смутно понимая, что именно со мной случилось. 

– Василий Петрович, – обращаюсь к шефу, – мне кажется, наш злодей работает в полиции или имеет ещё какое-то отношение к органам. 

Каждое слово отдавало болью, по связкам будто прошлись тёркой для шинковки овощей, и мой голос был слаб и глух, но всё же оппонент понял каждое произнесённое слово.

– Как ты пришла к такому выводу? 

Я не сомневалась, что оказалась вовсе не случайной жертвой, что маньяк выбрал меня не потому, что я в его вкусе, а потому что он точно знал, кто я – мент. 

По лицу Петровича я так и не поняла, воспринял ли он всерьёз мою догадку или нет, но сил что-то доказывать у меня не осталось. Я отдала ему туфельку – важную улику с кровью маньяка, и этот подарок был лучше любого из тех, что я могла преподнести нашей следственной группе. Меня забрали в отдел, сняли нанесённые травмы и засыпали вопросами на протяжении нескольких часов, и, лишь когда я объяснила, что ещё чуть-чуть  – и свалюсь в обморок, меня отпустили. 

Скуратов, представившись моим молодым человеком, всё это время просидел на скамейке у охраны после того, как его допрос был окончен. Я только сейчас обратила внимание на то, что на нём не деловой костюм, а тяжёлые ботинки, чёрные джинсы и майка, облеплявшая накачанное тело. Если бы не его уставший бледный вид, я бы посчитала, что выглядит он великолепно.

Заметив меня, он молча поднялся и также молча проследовал на выход, словно даже не сомневался, что я пойду за ним. Я бы возмутилась его самоуверенности, но сил пререкаться в себе не нашла. К тому же мне было чертовски страшно. В съёмную квартиру я вернуться не могла. Если Душитель знал, кто я, значит, ему известен и её адрес. А хуже всего, что ему может быть известен и адрес моего мужа. 

***

Я молча забралась на переднее сиденье и ожидала, когда же Скуратов скажет мне хотя бы одно слово. Одно чёртово слово! Но нет, всё зря. Он просто ехал всю дорогу бесстрастный, как каменное изваяние. Ни один мускул на его лице не дрогнул, заставив меня усомниться в том, что он дышит. Тишину в салоне разрезал лишь рёв двигателя. Он гнал автомобиль на высокой скорости, которую я даже не ощущала, пока не бросила взгляд на спидометр. Дорога в его загородный дом была пустой, и я расслабилась, не желая паниковать, зная насколько Богдан хороший водитель. 

О том, что он напряжён, говорили лишь стиснутые челюсти и с силой сжимающие руль пальцы, и, когда мы наконец приехали, я ожидала, что вот-вот он начнёт свою отповедь. Но, очевидно, напрасно. 

– Где кухня и спальня, ты помнишь, – он вышел вслед за мной из машины, но в дом не спешил. Прикурил сигарету и не глядя в мою сторону втягивал в лёгкие крепкий, едкий табак, от которого даже у меня заслезились глаза. 

Я постояла так немного, просто молча наблюдая за ним. Но мне хотелось совсем не этого. Я всё ждала, что он обнимет меня, успокоит, как там, в скверике. Когда морок страха сполз с моего сознания, я прокручивала раз за разом эту сцену в своей голове. Меня спрашивали описание Душителя, а я в этот момент слышала лишь тревожно бьющееся сердце Богдана, ощущала его крепкие руки, с силой прижимающие к себе словно в страхе, что стоит меня отпустить, и разлечусь, как семена одуванчика на ветру, и он меня больше никогда не поймает. Вспоминая его страх, я почти опять поверила, что он может меня любить. Надежда разрывала моё сердце, но мне хотелось вновь вкусить эту сладкую иллюзию любви, готовясь в очередной раз смириться с той болью, которая последует после отрезвления.  

Но Скуратов так и не взглянул на меня, полностью игнорируя моё присутствие. Я развернулась и зашла в дом, сразу направившись в душ. На отражение в зеркале даже смотреть не хотелось, представляла, какое количество синяков я в нём обнаружу. 

Кроме махрового халата, мне было больше не во что переодеться, и я завернулась в него, выйдя из душа, и так в нём и забралась под одеяло. Ворочалась, не находя в себе сил уснуть. Сейчас, когда гормоны схлынули, страх ядом съедал внутренности, и в этом огромном, холодном доме я ощутила себя маленьким напуганным ребёнком, боящимся темноты. Как ни старалась отогнать противные, слизкие, как цветущая вода в речке, мысли, они всё равно прилипали ко мне вновь и вновь. Не знаю, сколько времени я так пролежала, пока не раздался скрип двери. Напряглась, неосознанно, в полудрёме испугавшись, что это пришли за мной – добить, и замерла под одеялом, словно оно способно меня защитить. 

Сначала я услышала знакомый запах табака и мужчины, а потом его руки прижали к себе, и я, потихоньку успокаиваясь, отдалась этой неге, прильнув к нему. Он касался меня трепетно и осторожно, опасаясь причинить мне боль, и от этого открытия тёплая волна омыла тело. Горячие губы скользнули по изгибу шеи, и, прикусив мочку уха, он зарылся в мои волосы, произнеся что-то нечленораздельное. Я уже была не в состоянии что-либо осознавать, разобрать сказанное им, потому что сумела наконец расслабиться и отдаться во власть Морфея. 

Поутру мне показалось, что эта сцена мне только приснилась. Я проснулась одна, ощущая неприятную боль в горле, которая со вчерашнего вечера только усилилась. Синяки на шее потемнели, рисуя на ней страшные узоры. Чуть менее пугающим была оставленная мужским кулаком отметина на щеке, но всё же я выглядела так, словно попала в мясорубку. 

В комнату постучались, и после моего разрешения порог переступила женщина средних лет с ворохом пакетов из магазинов. Приветливо улыбнувшись, она поздоровалась и пояснила, что это Богдан Львович распорядился отнести в комнату гостьи. 

– Спасибо, а где сейчас Богдан? – язык так и хотел извернуться, чтобы съехидничать на тему барских замашек Скуратова, но его помощница по дому была со мной слишком мила, хотя я примерно понимала, какого рода мысли в её голове могут возникнуть от моего вида.

– В гостиной.

Оставшись наедине с пакетами, я засунула нос в каждый, испытывая чисто женское любопытство. Купленные вещи оказались так красиво завёрнуты в тонкую, шуршащую бумагу, что мне даже распаковывать их стало жаль. Ещё больше не хотелось задумываться о стоимости всего этого богатства. Я попыталась отыскать среди одежды что-то повседневное и с некоторым трудом нашла брюки из мягкой ткани, шёлковый топ и милейшего вида балетки. 

Если бы не синяки на теле, меня можно было бы принять за охраняющую очаг жену богатого мужа, пока тот заключает сделки и трахает секретарш. Повела плечами от дрожи, прошедшей по позвоночнику, вызванной этой неприятной мыслью, и спустилась на первый этаж. 

Скуратов сканировал меня так, будто мог сквозь купленные им шмотки разглядеть и новое кружевное белье, но ничего не сказал. 

Ощущение того, что я попала в американскую мелодраму, усиливалось с каждым мгновением. Передо мной на стол поставили посуду и приборы, поинтересовались, чего я желаю на завтрак, и налили в фарфоровую чашку кофе с молоком. 

– Ребёнок мой? – вместо доброго утра раздаётся вопрос. Его не интересуют чужие уши, находящиеся в комнате, но я в напряжении ожидаю, когда мы останемся наедине. 

– Сделаешь анализ ДНК и узнаешь, – раздражаясь, язвлю. Отлично понимаю причину его сомнений, но совладать с собой не в состоянии. 

– Безусловно, сделаю, но в данный момент я хочу услышать ответ от тебя, – может, внешне он и похож на бизнесмена, однако у меня всё равно создаётся впечатление, что если он достанет ствол, положит его рядом со столовыми приборами, то этот гаджет будет смотреться в паре с ним куда более гармонично, нежели ноутбук. 

– Твой.

Мне не хочется играть с этой информацией, да и в сокрытии истины не вижу смысла. Скуратов и без моих слов после рождения ребёнка провёл бы генетическую экспертизу, и, соври я сейчас, меня бы ждала неминуемая кара. 

Я смотрю на Богдана, и кажется, что напряжённые мышцы немного расслабляются, а по губам скользит уже почти веселая, удовлетворённая улыбка. Перемена в его настроении меня поразила. Он хочет этого ребёнка? После всех тех заявлений о том, что он мечтает сделать с его матерью? Не знаю, так это или нет, но не удивлюсь, что, когда я была первый раз беременна, наш ребёнок стал бы для него обузой, а теперь, с его средствами, содержание целого детского дома не доставит хлопот. Моё предположение оказалось настолько неприятным, что разом стёрло воспоминания о его нежности, проявленной минувшей ночью.

– Мы поженимся, и, пока ты не родишь, будешь жить здесь. Ни о какой работе не может быть и речи, возьми отпуск или уволься – выбирай сама. 

Это вовсе не звучит как просьба или пожелание, он ставит мне ультиматум! Внутри всё клокочет от его непрошибаемой уверенности, что он вправе распоряжаться моей жизнью, а я ему в этом буду потворствовать. 

– Это всё замечательно, Богдан, – произношу едва сдерживаясь, елейным, фальшивым тоном, понимая, что, начни я сейчас истерику, он просто запрёт меня в комнате с мягкими стенами, – но многомужество в нашей стране не приветствуется. 

– Я разберусь с этим в ближайшие дни.

И я уверена, что так и будет. Ни разу бы не удивилась, что если бы Олег воспротивился разводу, то Богдан быстро бы сделал меня вдовой.

– Мне надо на работу, – улыбаясь, поясняю, догадываясь, что он просто так меня из этого дома не отпустит, – написать заявление.

Он смотрит на меня с недоверием, не понимая, почему я так спокойна. А я сама не знаю, откуда черпаю силы, чтобы не вылить горячий кофе в его наглую, оборзевшую вкрай физиономию, дабы привести, в конце концов, в чувство. Привык общаться с марионетками, которые за его деньги готовы не только ноги раздвигать, но и пол под его ботинками вылизывать. 

– Я отвезу тебя.

Супер! Моя машина стояла на парковке у рабочего здания, а на территорию комитета его никто не пропустит. От этой мысли довольная улыбка растянула мои губы.