Глава 7. Ульяна

Он меня использовал точно таким же образом, как тот презерватив, что выбросил в мусорное ведро. Удовлетворил свои потребности, будто я резиновая кукла и моё тело тут же перестало его волновать. По наивности, но скорее из-за глупости, мне казалось, что с ним должно быть иначе. 

Если признаться себе честно, я хотела его с того самого дня, как впервые увидела в университете. И потом, даже когда он выпустился, я вспоминала о нём. Представляла Скуратова, когда меня целовал Игорь, и пилюля переставала быть горькой до тошноты. А когда оставалась одна, удовлетворяя себя, моё воображение рисовало руки Богдана на моём теле, его ласки и губы, пока эта картинка в моей голове не доводила меня до экстаза.

Если бы он не встретился мне тем заснеженным вечером, я никогда бы не решилась совершить поступок, который перевернул мою жизнь с ног на голову. Поцеловав его, я распрощалась с привычным существованием, когда, вставая с утра, я знала, чем закончится вечер. Теперь же я не знала ничего. 

Но Богдан так изменился со времен учёбы, даже черты его лица стали резче, грубее, а глаза, как чёрная дыра во Вселенной, затягивали в себя и превращали в ничто. После него я и стала никем. Меня так тянуло в эту неизвестность, в его пропасть, мне хотелось в него окунуться с головой, задыхаться в нём, пока воздуха совсем не останется. И вынырнуть обратно, как после крещения, другим человеком. 

Неискушённая девочка пожелала украсть у него частичку источаемой им уверенности, присвоить её себе, чтобы не бояться бороться и отстаивать свою свободу перед отцом. Но он не и не подумал со мной делиться, он просто забрал себе то, что я предложила ему, не отдав ничего взамен.

В определённый момент я поняла, что его жестокость и грубость не часть какой-то непонятной мне игры. Его прикосновения были переполнены жгучей яростью, которую я не заслужила. Слишком поздно я осознала, что мой выбор привёл совсем не на ту дорожку, и, когда я попыталась с неё свернуть, никто меня не услышал. Остановить Скуратова все равно что остановить надвигающееся стихийное бедствие – совершенно бесполезно.

Он даже ничего не понял, когда вошёл в моё тело, раздирая членом, прорываясь в меня так, будто атаковал неприступную крепость любой ценой. Мне казалось, ко мне применяют дикую средневековую пытку, намереваясь разорвать, натягивая на кол, причиняя острую боль продолжающимися фрикциями по раненому нутру. Снова и снова. Я задыхалась от ужаса, пытаясь отстраниться, царапая и ломая об него ногти, но он будто ничего и не замечал, наслаждаясь моими муками. 

Скуратов просто выпотрошил меня этим совокуплением, испачкал, использовав для собственных нужд, не только не подумав о моем удовольствии, но даже о том, что причиняет мне страдания. Когда он кончил и вышел, я чувствовала лишь пульсирующую боль между ног и отвращение к самой себе за то, что отдалась человеку, которому настолько безразлична. 

Жалость к себе была такой всеобъемлющей, что я не могла сдерживать слёзы. Они сами катились по щекам, и я надеялась, что он не видит их, не желая показывать, как сильно он меня растоптал. 

Я бежала спотыкаясь по лестнице, едва разбирая дорогу, когда попала в руки Милы. Ей не нужно было ничего объяснять, она обняла меня, шепча на ухо слова успокоения, потом помогла умыться в туалете, закрыв нас в кабинке с умывальником. 

– Ох, Улька, что же ты наделала. Скажи, он тебя силой взял? – подруга смотрит мне в лицо, а сама ревёт, и я боюсь представить, какой она меня сейчас видит, раз моя железная Мила, готовая дать отпор каждому, так расклеилась. Слова не лезут с губ, я просто качаю отрицательно головой. 

– Ты же молчунья, я и не подозревала, что тебе нравился Скуратов, – немного успокаиваясь, продолжает она, стирая с моего лица следы туши, – а то бы рассказала тебе про него. У него же девчонки всегда менялись, как авто, – каждый сезон на более свежую модель. А в груди вместо сердца льдинка.

Бросаю на неё взгляд. Да, не знала. Почему-то думала, что он не такой. Смотрела на него издали и видела лишь достоинство и благородство, а на деле…

С её помощью я быстрее справилась, и сейчас единственное, чего мне хотелось, это поскорее вызвать такси и уехать к тёте, чтобы принять душ, нареветься под его струями и лечь в постель. Надеялась только, что она будет уже спать, когда я вернусь, иначе, если увидит меня такой, страшно представить, что подумает. А если вдруг, так же как и подруга решит, что меня изнасиловали, не только сообщит моему отцу, но и будет настаивать на том, чтобы дело довели до суда. 

– Потом поговорим, Мил. Я хочу побыть одна, – обнимаю её на прощание и быстро убегаю, не дав возможности возразить. 

Передав бирку, я стояла в ожидании, пока сонная гардеробщица отыщет моё пальто. Мне было неловко за свой внешний вид, но полагаю, она и не такое повидала за время работы в ночном заведении, поэтому вернула мне верхнюю одежду, даже не взглянув в лицо. Холодный зимний воздух полоснул по обнажённым ногам, когда я увидела, как двое парней в милицейской форме заходят в клуб. Первой мыслью было, что кто-то позвонил «ноль два», но стоило разглядеть их, я поняла – это за мной. 

Они работали в том отделе милиции, где мой отец занимал место начальника. Увидев меня, они стушевались, лица покраснели уже не от мороза, а от неловкости. Тот, что был помладше, увёл взгляд в сторону, а старший, сняв фуражку, подошёл поближе, явно находясь не в своей тарелке.

– Ульяна, здравствуй, – кивнул он мне, изучая моё заплаканное лицо, и всё же, перед тем как продолжить, посмотрел куда-то за моё плечо, вместо того чтобы сказать глядя в глаза, – твой отец попросил доставить тебя на ночь во второй отдел милиции. В изолятор временного содержания. 

Я медленно опускаю веки, чтобы не застонать от обиды и разочарования. Должно быть, кто-то из его подчинённых или знакомых увидел меня в клубе, иначе мне нечем объяснить эту оперативность. Второй отдел милиции… не отдел отца, тётя, если примется меня искать, найдёт не сразу. Отец всё продумал.

Сев в холодный уазик, я отстранённо пялилась в покрытое инеем окно, изучая узоры. Даже не думала, что эта ночь может стать ещё ужасней, но папа сумел превзойти мои ожидания.

Он стоял у входа в отделение милиции, в форме с накинутым на плечи пальто. Бравый защитник правопорядка этого города. Заметив меня, он приподнял верхнюю губу, словно испытал омерзение от моего внешнего вида, стиснул челюсти, демонстрируя желваки и всё своё отношение к неподобающему поведению дочки. 

– Ты похожа на шлюху, Ульяна, – сжав мою руку чуть выше локтя, когда я едва не упала в снег, поскользнувшись на каблуках, озвучил свои мысли Владислав Николаевич, – поэтому как шлюха и проведёшь эту ночь. А после – поговорим. 

Я смотрела перед собой, широко раскрыв глаза, зная, что стоит моргнуть, и слёзы потоком покатятся по щекам. Всю жизнь ради отца я старалась быть хорошей, примерной дочкой. Не расстраивать его, как расстраивала мама, и услышала от него то же обвинение, которое он кидал ей, пока она не покинула нас. 

Тогда, в одиннадцать лет, мне казалось, что это всё мама виновата, я чувствовала исходящий от неё негатив и слышала ежедневные угрозы уйти от отца. Их постоянные ссоры заставляли меня забираться с головой под одеяло, зажимая уши руками, лишь бы не слышать и не слушать взаимные претензии на повышенных тонах. Но после её смерти и по мере моего взросления отношение отца ко мне становилось всё прохладнее и отстранённее. А я ничего не понимала, мне хотелось вернуть то тепло, которое осталось в моём детстве, но его унесло таким же холодным зимним ветром, какой был этой ночью, не оставив и следа от родительской любви. Я думала, что это я что-то делаю не так, но сейчас, когда я услышала слово «шлюха» в свой адрес, воспоминание поразило меня как молнией, дав понять, что причина была не в матери. И не во мне.

Отец буквально кинул меня в пахнущую смрадом и разложением грязных тел клетку. Я с опаской оглядела маргинальные лица людей, деливших со мной заключение, и сглотнула, едва подавив позыв рвоты, подступивший к горлу. Меня без особого интереса рассматривали девушки, зарабатывающие на жизнь своим телом. Я никогда не видела жриц любви и сама, на короткое мгновение позабыв невзгоды, с любопытством изучала латексные мини-юбки, ботфорты и чулки в сетку, размышляя, как они себе ничего не отморозили в таких нарядах стоя на улице. 

Радуясь, что длинное пальто прикрывает короткую юбку, устроилась на лавочке, ожидая, когда кто-нибудь меня вызволит, пытаясь понять, как жить дальше. Слова отца пугали. Мне даже не хотелось представлять, о чём пойдет этот разговор. Если свадьба с Лебедевым отменена, а иного быть не может, то что же отец мог приготовить в наказание ещё? Я знала, что временным заключением он не обойдется.

Минуты текли медленно, спать боялась, хотя, кажется, я мало кому была здесь интересна. По ту сторону решётки стоял сотрудник отдела и бдел. Не знаю, поставил ли его отец или он всегда так рьяно несёт свою службу, но ко мне никто не подходил и не трогал, однако поняла я это не сразу, да и менее страшно тоже не становилось. Место не располагало.

Я услышала тетю ещё до того, как увидела. Она кричала на весь отдел, и, к моему удивлению, никто не стал с ней долго спорить. Понимала примерно порядок действий: должно быть, сначала позвонили отцу, что мирно спал в шуршащей накрахмаленной постели, можно ли передать его дочку тётке, и только после согласия меня выпустили. 

Казалось, я вся пропиталась зловонным запахом, и мне хотелось снять с себя всю одежду и бросить в топку. Тётя с тревогой рассматривала моё лицо, слава богу, я вполне могла списать свои опухшие от слёз глаза тем, что провела ночь в изоляторе, заодно соврав, что колготки порвала, садясь в уазик. 

Я скорее почувствовала, чем увидела Богдана. Глаза тут же нашли его, за долю секунды оценив напряженный вид парня. Холодный январский воздух охладил немного жар ненависти к нему, пылавшей в груди, и я лишь порадовалась тому, что жившая во мне влюблённость этой ночью была жестоко убита. 

– Уля, отец просил отвезти тебя к нему домой, – осторожно начала тётя, заводя мотор автомобиля, – но, конечно, об этом не может быть и речи. 

Откинувшись на сиденье и закрыв глаза, я поняла, что оттягивать казнь смысла не имеет, и попросила её отвезти меня к отцу. Переступив порог квартиры, я поняла, что никто не планировал меня встречать, хотя я опасалась всего, вплоть до того, что отец будет ждать блудную дочку с ремнём на изготовку. 

– Несмотря на твоё неподобающее поведение, Игорь всё же хочет, чтобы свадьба состоялась, – начал отец, после того как разбудил меня требованием пройти к нему в кабинет. Между ног всё ещё неприятно саднило, а в груди образовалась зияющая пустота, забирающая у меня все силы. Хотелось уснуть и проснуться, когда весь творящийся в моей жизни кошмар закончится.

После этого заявления я была способна лишь хлопать ресницами, словно глупая корова. В голове не укладывалось, почему Игорь не передумал жениться. Такого просто не может быть. Я же сказала ему, что изменила… 

Качаю отрицательно головой, точно заводной болванчик.

– Нет, папа, я не пойду за него! – поднимаюсь на ноги, отрываясь от обитого кожей старого кресла.

Подполковник ударяет большим кулаком об стол, так что канцелярские принадлежности подпрыгивают. По телу прокатывается дрожь от собственного бессилия, злости и страха. 

– Сядь на место!

Я смотрю на него испуганно и медленно оседаю обратно.

– Ты будешь делать то, что я сказал! – тон отца не сулил ничего хорошего. Я чувствовала себя обвиняемой в преступлении, которой предлагают сознаться в том, чего не совершала. – До свадьбы поживёшь в загородном доме Лебедевых с матерью Игоря, подготовитесь за месяц к бракосочетанию и станешь замужней женщиной. Потом уже с мужем решишь, будешь продолжать учебу или нет.

Пальцы, белея от напряжения, впились в подлокотник кресла. Я понимала, что если сейчас промолчу, то моей жизнью снова распорядятся без меня. 

– Нет. – Смотрю в глаза отца, вкладывая в свой взгляд всю решимость, на которую только способна. 

Подполковник привстает, упираясь раскрытыми ладонями в деревянную гладь стола, намереваясь продолжить давить на меня. Его лицо и шея багровые от ярости, что клокочет внутри, изливаясь кровью на поверхность кожи. Даже капилляры в белках глаз лопаются, отчего на этом фоне голубая, поблёкшая с возрастом радужка неприятно контрастируют. Отец отрывает одну руку от стола и растирает грудь. Я с ужасом понимаю, что ноги его подводят и он, как сдувшийся воздушный шарик, медленно валится в кресло, задыхаясь.

Пулей выбегаю из комнаты и зову на помощь мачеху, слыша, как бешено от страха бьётся в груди сердце. Татьяна Михайловна со встревоженным видом выходит из кухни с полотенцем в руках.

– Скорую, папе плохо!

Вместо того чтобы исполнить просьбу, она срывается и бежит к отцу, и мне ничего не остаётся, как дрожащими руками нажать на домашнем телефоне «ноль три».

Через полчаса отца забрали на скорой, вместе с ним в машине поехала мачеха, а мне велели добираться самостоятельно. Такси пришлось ждать очень долго, и всё это время я пребывала в неведении о состоянии отца. Мысли путались, воображение подкидывало различные исходы событий. К собственному стыду и ужасу, стоило представить, что отца не станет, вместо ощущения всеобъемлющего страха, который был со мной, когда я поняла, что потеряла маму, на меня снизошло успокоение. Ведь так я обрету свободу.

Областная больница, покрашенные дешёвой краской бледно-зелёные стены отделения кардиологии, медленно рассекающие коридор медсестры, и я, озирающаяся по сторонам, растерянная девушка. Мне повезло, я заметила, как из-за угла показалась мачеха. Завидев меня, она скривила недовольно лицо. Всю дорогу, пока мы шли до палаты отца, она ела мой мозг упрёками, обвиняя в том, что непутевая дочка довела отца до инфаркта. Меня и так мучила совесть за тёмные мысли, а от её слов становилось только гаже. 

Отца продолжали обследовать. Присела в ожидании вердикта врача. Страх сменился стыдом и глубоким чувством вины за то, что моё воображение уже подкидывало варианты будущего без него. Жмурилась со всей силы, словно это могло помочь стереть с роговицы глаз картинку того, как всё может быть, если я останусь без еще одного родителя. Меня даже не удивит, если моего имени не будет в завещании, ведь он планировал отдать меня Лебедевым, зачем в таком случае мне наследство. 

 Доктор то заходил в палату, то выходил обратно, заставляя вздрагивать каждый раз и не позволяя пока зайти, чтобы проведать болеющего. В конце концов, должно быть собрав анамнез, он соизволил объяснить нам ситуацию. 

Слова кардиолога пугали меня набором медицинских терминов, которые раньше я слышала только смотря телевизор. Ключевая фраза «волновать пациента нельзя», произнесенная им множество раз, лишила меня всякой надежды на войну с отцом. 

Беречь и не расстраивать – без конца крутилось в голове. 

Вечером отца навестил Игорь, смотреть на которого не было ни сил, ни желания. Сам же родитель отказывался меня видеть, усугубляя мою вину в сто крат. 

Стоило Лебедеву покинуть палату, как он сразу направился ко мне, пригревшейся у батареи под окном. 

– Радуйся ещё, что я не рассказал Владиславу Николаевичу, что его дочка потаскуха, – подойдя вплотную ко мне, проговорил он мне в самое ухо, вызвав неприятные мурашки. Что же, значит, отец посчитал меня шлюхой, даже не зная всей правды. А после инцидента с Богданом вранье, брошенное Игорю, приняло иную форму.

– Чего тебе от меня надо, Игорь? – спрашиваю, стараясь не дёргаться от отвращения из-за его близости. 

– И где же твой трахаль? –  вместо ответа на мой вопрос он озирается, обводя рукой пространство вокруг. – Использовал тебя разок, и ты перестала его интересовать.

Выведенное им умозаключение так похоже на истину, что ранит больно и глубоко, попадая жалом в самую цель.

Я молчу, лишь с силой кусаю губу, ещё помня болезненное присутствие Богдана в моём теле. Отношение Скуратова ко мне, проявленное минувшей ночью, показало, что я в этой жизни ничего лучше Игоря и не заслуживаю. 

– Пусть ты и считаешь иначе, но я люблю тебя и прощаю за совершённую глупость, а ты будешь послушной девочкой и выйдешь за меня замуж, – произносит он нервно, точно действительно опасаясь, что я откажусь, но разве у меня сейчас есть выбор, когда отец по моей вине лежит в клинике с больным сердцем? 

Мне никогда не понять, как он может простить меня после того, что я ему сказала. И ведь, сжигая мосты, я сделала всё, чтобы обратно дороги не было.