Глава 21

Яна

Мы садимся с Сашей в машину в тишине, и она становится очень неловкой. Все дело в том, что я понятия не имею, о чем с ним говорить. Но теперь безопасник отца знает мою тайну и просто делать вид, что мы можем и не общаться, выйдет грубовато.

В его обществе мне всегда как-то не по себе, взгляд у него такой, проникающий, что ли, и слегка пугающий. Всегда так смотрит, как будто подозревает или хочет разгадать все тайны.

Не зря папа ему доверяет, такой расколет любого. Из разговоров родителей я поняла, что наша семья с ним прошла очень много страшных и сложных вещей, вот почему доверие к нему превышает сто процентов.

На всех семейных вечерах Саша присутствует не столько как работник, а сколько как друг семьи, который почти в нее влился, с учетом того, что иногда он с нами и живет, если проходят предвыборная или еще что крайне важное. Словом, он давно больше, чем просто ценный сотрудник моего отца, и мы воспринимаем его именно так, как правую руку. Иногда и обе.

— Это ты уже второй месяц в меде, — задумчиво тянет он, уперевшись затылком в подголовник.

— Ну да.

— Я сразу понял, что ты что-то скрываешь. Мне и сейчас так кажется, — он поворачивает голову ко мне и прожигает внимательным взглядом.

— В смысле? — нервная улыбка касается губ.

— Ты стала поздно возвращаться домой и вечно уставшая, это можно было бы списать на универ, если бы не одно «но», на первом курсе ты была живее в разы, а там нагрузка обычно побольше будет. Так что я все равно догадывался о том, что есть другие причины.

Бах. Словно мешком оглушает.

— Ты очень проницателен.

По спине мазками гуляет холодок, потому что Саше удается читать меня как раскрытую книгу, Пальцы сильнее сжимаю руль, и натянутая улыбка сковывает челюстные нервы. Мужчина тяжело выдыхает, потирая лицо ладонями.

— Тебе надо будет выпить обезбол еще сегодня, — реагирую на его движения.

— Я просто наблюдателен, Яна, — невпопад отвечает он, склонив голову на плечо. Теперь Саша смотрит в окно и молчит, молчу и я, не прекращая прокручивать слова о наблюдательности.

Какой смысл быть таким наблюдательным в отношении меня? Я бросаю на безопасника беглый взгляд, считывая его размеренное дыхание. Задремал или на пути к этому. Решаю больше не тревожить, разбужу лишь возле дома.

А сама еду, то и дело поглядывая на приборную панель, пропущенных сообщений и звонков нет, и это слегка печалит. Хотя и понимаю, что Богдану сон сейчас главнее всего.

Это ж Исаев, он первым делом проснется и наберет, еще и отругает за что-то. Снова улыбаясь, но в этот раз счастливо-счастливо.

Когда подъезжаю к воротам и заезжаю во двор после подтверждения охраны, поворачиваюсь к Саше и слегка тормошу за плечо. Рывок, и моя рука моментально в захвате его ладони. Так плотно сжимается, что я, опешив, даже вскрикиваю в шоке.

Его взгляд похож на звериный сейчас, но, быстро просчитав ситуацию, сразу же отпускает меня, прошептав при этом скупое:

— Извини. Не привык.

Аж дыхание замирает, так сильно перепугалась.

Я прижимаю руку к груди прямо к бешено колотящемуся сердцу, а затем киваю резковато и выхожу из машины, поглубже втягивая пока еще теплый октябрьский воздух. Во дворе стоит отец, следом выходит Миша в обычном спортивном костюме.

— Вот это но-о-омер, сестра. Ты зачем Сашу избила? — посмеиваясь, он подходит к безопаснику отца и жмет тому руку.

А я закатываю глаза, толкая Мишку в бок, но брат на мое движение реагирует странно — неожиданно хмурится, сцепив зубы. Ясно. Запоздало до меня доходит: вероятно, синяк на лице — это еще не все. Значит, было что-то реально серьезное, раз буквально по всему телу остались отметины.

— Прости, — сникаю моментально, но Миша лишь отмахивается.

— Что случилось? — взгляд отца слишком серьезен. Неужели он не знал про аварию?

— В аварию попал, босс. На своей машине. Пока был в больнице, Яна позвонила насчет моего механика, и я заодно спросил, сможет ли меня подкинуть, если домой едет.

— Все нормально? Больничный может возьмешь? — отец с меня переключается на Сашу. И мне удается выдохнуть. Все-таки снова врать в лицо отцу кажется мне мерзковатым занятием.

— Не, отосплюсь сегодня, завтра буду как огурчик. Да и к тому же, я с новостями, обсудить все это надо, завтра куча дел.

— Да, помню, но мы можем и отложить сегодняшнюю встречу.

— Пап, не верь ему. Там сотрясение, — шустро переламываю аргументы, а потом до меня доходит, что я спалилась на ровном месте. Замираю с ключами в руке, крепко сжимая те в ладони, отчего холодный металл больно впивается в кожу.

Так, спокойно. Сейчас главное еще больше дров не наломать.

— Ты откуда знаешь? — ровным тоном спрашивает папа, ухмыляясь. В глазах селится подозрение, которое я моментально считываю.

— Он мне сам сказал, — выпаливаю, продолжая идти в сторону дома. Но мой родитель слишком внимателен и даже напряжен. Когда я дохожу до него, чтобы поцеловать в щеку, он удерживает меня за талию возле себя.

— Ян, поговорить надо, — прижимает к себе и скрупулезно рассматривает, приподнимая лицо за подбородок.

Нехорошее предчувствие оседает в душе тяжким грузом. Сглотнув слюну, я мягко улыбаюсь, и мы заходим в дом.

Поводов для разговора может быть множество, но я все равно думаю только об одном. И решаю, если это не он, то расскажу в конце месяца как на духу. Как раз это будет завершение срока, и даже если провалюсь — все равно выложу подноготную. Мама хлопочет на кухне, я вижу какой прекрасный стол она накрыла.

— Яночка, ты опять поздно, — она подходит ко мне и целует в лоб, на что я вымученно улыбаюсь, все еще подрагивая от всяких предположений относительно разговора.

Папа не выглядит злым, он может и напряжен, но не больше, чем после обычного рабочего дня, наполненного множеством событий.

— Мам, скоро полегче будет, обещаю…

— Руки мыть и за стол.

— Сейчас мы поговорим и подойдем, вы пока рассаживайтесь, — спокойно просит отец, и мы идем в его рабочий кабинет. Каждый шаг отдается во мне новой каплей паники к без того переполненной чаше.

Разольется — впаду в истерику.

***

Папа пропускает меня вперед, легонько придерживая у поясницы, а следом заходит сам. Его кабинет — это место, куда обычно нам лучше не заходить. Нет, он не против, просто если он тут — значит очень занят, а мы так ценим папу и его труд, что просто не можем себе позволить увеличить рабочий день из-за несанкционированных разговоров, пустого трепа или вообще какой-то мелочи.

Папа садится на диван, бьет ладошкой рядом, и я на деревянных ногах шагаю в его сторону, незаметно за спиной сминая от волнения пальцы. Если бы я могла сейчас чего-то пожелать, так это того, чтобы уметь просматривать чужие мысли, просто чтобы меня не расплющило от волнения.

— Солнышко, я поговорить с тобой хотел, — только я сажусь, он сминает мои руки, прогревая в ладонях, ведь они сплошной лед. — Ты в последняя время не такая, как раньше. Что тебя тревожит? Рассказывай, как есть, может проблемы какие? Мы с мамой очень переживаем и хотим помочь, но подумали, что будет лучше, если поговорю я. Ты же у меня папина дочка, да? — папа устало улыбается, притягивая меня за плечи к себе. Упираюсь носом в его шею и вдыхаю такой знакомый парфюм, бессменный уже очень много лет.

Папа перебирает мои кудри, целуя в макушку, а у меня сердце щемит.

— Пап, да все хорошо…

— Просто учеба, да?

Конечно, он подозревает другие причины, может даже очень боится, что у меня кто-то появился. Я помню их с мамой разговор, когда он сказал, что буквально может не пережить, если я влюблюсь. Наверное, отцы любят дочек совсем другой любовью.

Сжав пальцы в кулаки, собираюсь с сумбурными мыслями не дающим мне покой уже месяц…а затем выпаливаю быстро, пока не передумала:

— Пап, есть еще кое-что, но я тебе расскажу чуть позже, когда буду уверена в результате, хорошо? — приподнимаю голову и всматриваюсь в папины глаза, а тот вскидывает вопросительно бровь. Удивленно так смотрит.

— Ты никуда не влипла, малыш?

Добродушное выражение очень быстро слетает с лица, теперь остается непримиримое и слегка злобное.

— Надеюсь, ты не замуж собралась, — совсем уж мертвым голосом продолжает, сжимая второй рукой мою ладонь слишком уж сильно. Для него это было бы самой плохой новостью, наверное.

Вернее, он считает, что нет достойных парней в моем окружении. И вот почему папа свято верит в то, что только сам сможет найти подходящего мужа мне. Там будет такой кастинг, что пройти сможет аж никто, до кастинга просто никто не дойдет: их на входе вырубит Мишка. Вот такой семейный подряд.

Конечно, это вызывает улыбку. Хотя нет, вызывало, потому что сейчас мне предстоит каким-то образом познакомить отца с Богданом. Желательно так, чтобы он покорил папу так же, как покорил Мишу. Иначе же…другого выхода у нас нет, покорить — единственный.

— Пап, ну ты что. Какой замуж…

Конечно, сердечко заходится в бешеном ритме, пока в голове мимо воли рисуется всякое. Но до «замуж» еще слишком далеко, я еще очень мало знаю Богдана, но довольно сильно волнуюсь в его присутствии, а еще ощутимо счастливее, как будто переключается тумблер.

У меня на лице перманентная улыбка, а в животе порхают те самые бабочки, о которых так много говорят.

— Ты у меня такая красивая, что я даже не знаю, что думать. Иногда хочется спрятать от всех, чтобы никто не смотрел.

— Не собираюсь замуж, и я не беременна, если уже ты и о таком думаешь.

Папа моментально облегченно выдыхает и уже открыто улыбается, абсолютно довольный результатом беседы.

— Если тебя волнует или беспокоит что, сразу говори. Ты же знаешь, один звонок и твоя сессия до конца бакалавриата не будет проблемой.

О да, я это прекрасно знаю. На моем месте многие с радостью бы согласились, но я никогда не манипулировала папой и не пользовалась своим положением. Однажды меня остановил патруль за нарушение правил. Я, каюсь, не увидела знак, повернув в неположенном месте. Парни только взяли в руки мои документы, так сразу же извинились и пожелали доброго пути.

Наверное, они круто удивились, когда я попросила оформить протокол и пояснить, где именно нарушила, потому что я этого не хотела допускать в дальнейшем.

Они с перепугу все рассказали, но протокол не оформили, хоть я и настаивала. Ограничилось дело устным предупреждением.

Просто чтобы вы понимали уровень моей осознанности. И в тот же вечер я еще все рассказала папе, за что он меня не отругал, но очень попросил быть внимательнее. Еще пару недель со мной катался Саша, обучая премудростям езды в оживленных районах города.

— Пап, я честно хочу.

— Честно. Моя девочка. Но смотреть на твой уставший вид мне сложно, заюш. Хотя бы на выходных сходи куда-то развейся, Мишку возьми. Если не захочет, то с подругами или Светой, но тогда берите с собой Сашу. Может концерт, ай, я там знаю, кто куда сейчас ходит. Да хоть куда-то, но чтобы ты чуть-чуть счастливее была. Хорошо? — он склоняет голову в мою сторону и тепло улыбается, а я в ответ киваю, после чего папа целует меня в лоб, и мы идем к столу…

***

— Итак, сын, рассказывай, откуда такие прекрасные узоры на твоем лице? — папа сдержано улыбается, стреляя в Мишу серьезным взглядом. Думаю, мы все понимаем, что суть происходящего не учеба. — Нам всем интересно послушать.

За столом сейчас все, включая Сашу, который сел по правую сторону от меня. Миша по левую, и я с близкого расстояния вижу, как он слегка морщится при движениях. В больнице этого не заметила, а сейчас — пожалуйста. Вот что со мной делает Богдан, полностью лишает сосредоточенности.

— Уверен, он защищал девушку, — вставляет свое слова Саша.

Не могу с ним не согласиться, но предпочитаю молчать, прожевывая свою любимую лазанью. Миша явно не очень хочет продолжать, потому съезжает на шутливое:

— Упал, очнулся — синяки.

— Мишутка, ты себя не бережешь, на тебя больно смотреть. Я так волнуюсь, — мама хмурится, кусая губы, а отец мягко поглаживает ее по руке и подмигивает. Уверена, что позже он обязательно ей расскажет свою версию.

— Мам, я не в детском садике, обо мне не нужно так беспокоиться, я же взрослый мужик уже, — слова звучат холодно, но не грубо, однако папа тут же перестает лениво улыбаться, ему точно не понравился тон. Пусть никто никому и не нахамил.

— Мужик, кто спорит? Мама априори о тебе волнуется, кивни и успокой ее, а не доказывай, что ты взрослый. Мы в курсе, — суровое замечание летит Мише, и тот, покраснев, медленно кладет вилку на стол и спокойнее уже говорит маме:

— Мам, я люблю тебя, но я вырос. Со всеми проблемами я разберусь сам, ты можешь быть абсолютно спокойна, я в состоянии постоять за себя, свою семью и дорогих мне людей.

На этом точка в разговоре о синяках ставится четко, подводится линия, и у ни у кого больше не возникает желания продолжить беседу на заданную тему. Настроение у мамы слегка портится, и я ее понимаю в какой-то степени, вот почему мягко улыбаюсь, когда наши взгляды пересекаются. Она отдала нам всю свою жизнь, и чувство волнения никогда еще не выключалось даже с осязанием того, что мы стали взрослыми.

Мама всегда говорит о том, что маленькие детки — это маленькие бедки. А большие детки, соответственно, такие же большие бедки.

Разговоры об учебе проходят напряженно, ведь мне пару раз чуть не стрельнуло в голову рассказать о сложном случае в больнице. В последний момент завязываю язык на узел, решая однозначно: мне врать не суждено, впрочем, как и работать в спецслужбах: я бы спалилась на мелочах в первые же минуты.

Папа разливает бутылку хорошего коньяка в честь приезда сына, но я единственная не пью. Больше всех пьет Саша, пусть я и шипела ему тихо пару раз, что мешать алкоголь с обезболом нельзя. Тут надо выбирать. Он лишь улыбается и неоднозначно осматривает мое взволнованное лицо.

Что ж. Я предупредила.

После плотного ужина прощаюсь со всеми и ухожу к себе, и только в комнате до меня доходит, что сумку с телефоном я оставила в кабинете отца. А там, помимо телефона, еще и учебники по гистологии, которые точно сразу дадут понять, где на самом деле я учусь.

Так быстро я еще не бегала никогда, практически вылетая из собственной комнаты, цепляясь за собственные ноги. Уже перед отцовским кабинетом дрожащей рукой стучу, и спустя пару секунд слышу разрешение войти. Кошмар! Вот же ж непроходимая идиотка! Все летаю в облаках не пойми чего, когда надо быть максимально сосредоточенной! Уф.

Прикусив губу, захожу на деревянных ногах в кабинет.

В полуосвещенной комнате отец сидит со своим безопасником. Мое сердцебиение явно слышится и им тоже, в горле все печет, а на лице давно уже разливается красное пятно румянца.

— Извините, я сумку оставила, — резко бросаю, всматриваясь в брошенный мною кожаный мешок. Дыхание перехватывает, пока я дохожу до дивана и хватаю ее за ручку, притягивая драгоценную ношу к груди.

Развернувшись, встречаю поплывший взгляд Саши. Мда, он точно перебрал, а еще не очень довольный — отца, он плохо относится к людям подшофе, хоть и сам любит дегустировать.

— Нашлась пропажа?

— Да. Спокойной ночи, пап, Саша, — улыбаюсь им нервно и выхожу, облегченно выдыхая только тогда, когда понимаю, что содержимое сумки никому не было видно, а копаться в чужих вещах, разумеется, папа бы не стал.

Достав телефон, довольно улыбаюсь, ведь мне написал Богдан в своей абсолютно уникальной манере.

«Значит я не целованный остался, а она мне тут писульки оставляет. Надо было будить и целовать!». Я как видела, что кое-кто будет возмущаться. Мы очень быстро изучили базовые особенности друг друга, судя по всему.

Бросив сумку на диван в гостиной, выхожу на балкончик, пока набираю ответ:

«Я тебя поцеловала 😊».

Улыбаюсь как ненормальная, перечитывая его сообщение, и совершенно не замечаю ничего вокруг, аж пальцы дрожат в предвкушении ответа. Ну какой он дурашка все-таки…

«Раз не помню, то не было! Жду повторения утром. Народ к разврату готов: D».

Еще бы он ответил что-то еще. Посмеиваясь, я только хочу напечатать ответ, как слышу шорох за спиной…

***

Резко развернувшись, я упираюсь взглядом в хмурого Сашу, в руках которого замечаю бутылку виски. Рубашка расстегнута на три верхние пуговицы и не заправлена. Видеть его в расхлябанном виде непривычно и жутковато.

Черты лица сейчас по-особенному пугающие, и я делаю маленький шажок назад, в сторону парапета. Не то чтобы мне было чего бояться его, но все же, ощущения странноватые.

— Улыбаешься так открыто, красиво, — шепчет он, посматривая на меня из-под сдвинутых на переносице бровей. Через секунду к губам прикладывается горлышко бутылки, и он совершает сразу несколько жадных глотков. Не поморщившись даже.

— Саш, пить после таких препаратов нежелательно, возможна реакция, — говорю я осипшим голосом, блокируя телефон, так и не ответив Богдану. Пожалуй, потерпит…Мой взгляд косится к парапету, затем к Саше, который подходит все ближе ко мне.

— У тебя кто-то есть, — буквально сразу выпаливает он, поравнявшись со мной, поддевая ладонью прядь выбившихся из хвоста волос. Фамильярно, будто бы ему это на самом деле можно.

Пары алкоголя ударяются в нос, и я делаю еще маленький шаг назад, незначительно увеличивая дистанцию, между нами. Пульс начинает шарахать по ушам, а уверенные корешки страха прорастать в теле.

К чему этот разговор?

Я начинаю смутно догадываться, но все равно отмахиваюсь от этих мыслей. Вряд ли я могла бы ему нравиться…Насколько я помню, у Саши давно отношения с девушкой, и там все хорошо вроде как. Однажды я завозила документы отца ему домой и даже познакомилась с ней. Милейшее создание. Тогда это что вообще такое? Поясницей упираюсь в парапет, глотая рывками кажется что спертый воздух.

— Прекрати, пожалуйста.

Но он по-прежнему идет в мою сторону, приложившись к бутылке и сделав еще пару глотков. Если бы я столько выпила, то упала бы замертво прямо тут…По Саше же не скажешь, только взгляд пьяный, да разит перегаром, но не больше.

— Недавно появился, но стреляет сильно в голову. Молодое вино…Яна, да? — Бутылка выпадает из рук, но он довольно шустро перехватывает ее и кладет на пол рядом с моими ногами.

Очень медленно поднимаясь, рассматривает меня с ног до головы. Прямо по траектории своего движения. А когда поднимается, кладет обе руки рядом с моими локтями, что впиваются в кованые парапеты. Саша на голову выше меня, но сейчас он опускается так, что мы смотрим друг в другу в глаза.

— Ты пьян. Ты пугаешь меня…

Это правда. Все, что происходит, мне жутко не нравится, а еще я начинаю переживать, что нас застукают. Одновременно с этим я размышляю, будет ли правильно закричать сейчас?

Мужские руки ложатся ближе к моей талии, обхватывают деревянную часть парапета.

— Тш-ш-ш не бойся. Мне тоже сильно стреляет в голову от тебя, Яна…Очень стреляет. И меня бесит, что у тебя кто-то есть. Кто он? — столкнувшись лбом с моим, Саша обхватывает ладонями мое лицо, а я начинаю сопротивляться, царапая ему кожу рук.

Это не помогает, и в следующее мгновение он грубо целует меня несмотря на то, что кулаками я сильно бью его по груди, рукам, шее. Его не беспокоит это, пока я не ударяю коленкой его между ног и не срываюсь на бег вон из балкона так быстро, будто бы за мной гонятся дикие двери.

Зацепив сумку, я несусь наверх, стирая с губ следы хамства главного безопасника своего отца. Оно осело там запахом ядреного спирта, выжигающего кожу. Я больше никого не вижу, а забежав в комнату, закрываюсь на щеколду и обессиленно оседаю на пол, прикрыв лицо руками.

Меня без остановки бьет мелкая дрожь, а паника с шоком еще долго не отпускают тело. Телефон продолжает вибрировать, но я не обращаю на него внимания, меня штормит.

Боже. Что только что произошло?

От ужаса я всю ночь не сплю, а утром выскальзываю из комнаты ни свет ни заря, и еще до семи утра отправляюсь в универ, ведь я очень не хочу столкнуться с Сашей.

Я просто не знаю, как теперь с ним себя вести.

Ощущение предательства плотно обосновывается в теле, но я решаю не говорить об этом Богдану, чтобы не портить то шатко-валкое, что у нас сейчас есть.

Слезы выступают на глазах, потому что все не так, как мне бы хотелось. Только под универом я проверяю сообщения и первый раз за последние десять часов улыбаюсь, смахивая с лица влагу.

«Уснула, да? Ну ладно, я приду к тебе во сне голый и недовольный, чтобы и ты не выспалась так же, как не высыпаюсь без тебя я».