Глава 24

Яна

Я так устаю в университете, что под конец дня буквально готова вешать язык на плечо от гонки. Мало того, что на парах сегодня сложно, так еще я не могу выбросить из головы инцидент с Сашей.

А он звонит все время, но я переключаю телефон на режим «без звука», наблюдая за очередным пропущенным с тяжелым сердцем. Интуитивно догадываюсь, что поговорить нам все равно придется, но решительности сейчас нет.

На губах ожоги от его прикосновений и острое желание стереть с себя упоминания вчерашнего вечера, но увы и ах, картинки заполняют мозг.

Мне кажется, что это событие может стать причиной чего-то более глобального, что непременно скажется на моей жизни. К подобному я не готова, и все еще боюсь реакции. Кажется, я совсем не знаю его…

Выходя из универа, прямо рядом со своей машиной замечаю высокую фигуру папиного безопасника и резко торможу, заходя при этом за угол здания.

Дыхание становится частым и прерывистым.

Вот зачем Саша приехал? Что я ему скажу теперь, или он мне? Именно в тот момент, пока я выглядываю из-за угла, он поворачивается и замечает меня. Смотрится вся ситуация скверно. И раз меня заметили, делать нечего, придется идти…

В гнетущем состоянии подхожу к мужчине, который рассматривает меня с особым вниманием, как мне сейчас кажется. Может себя накручиваю, но теперь его взгляд меня скорее пугает, чем представляется обычным, коим я его считала ровно до вчерашнего дня.

Побитое лицо, синюшный оттенок кожи, припухлость — сегодня все проявления аварии становятся явными. Он опускает взгляд вниз, затем снова поднимает и тихо шепчет:

— Привет, поговорить надо, — губы тут же стягиваются в прямую линию, а я кручу в руках ключи от машины и подхожу к багажнику. Теперь Саша за моей спиной.

— Если честно, я не знаю, что тебе сказать, — немеющие пальцы наглухо цепляются в брелок. Я открываю багажник и кладу туда сумку

— Я не прошу тебя говорить, я сам хочу высказать то, что должен.

Закрыв багажник, неуверенно разворачиваюсь к Саше, который теперь не думает нарушать мое личное пространство, за что я ему благодарна. Наверное, сейчас я бы осмелилась на более жесткое сопротивление и ему бы больше не удалось застать меня врасплох.

— Я повел себя некрасиво вчера, — хриплым голосом продолжает он, всматриваясь в мое лицо, явно лишенное всяких красок.

— Это было неуважительно, и ты меня напугал, Саш. Разве я когда-то давала повода? — в моих словах нет как такового укора, но зато имеется странный оттенок обиды.

Мужчина не тушуется, он кивает и тут же отвечает:

— Если ты не давала повода, это совсем не значит, что мне не хотелось тебя поцеловать.

Его слова лишают меня всякой способности говорить, и мы молча стоим, пока внутри разливается горечь от услышанного.

— Или, что я не хочу повторить.

Бам. Давление подскакивает.

Мне никогда не приносило радость тот факт, что кто-то мог бы испытывать ко мне безответные чувства. Это больно и неприятно, и ты себя от этого лучше не почувствуешь.

Может кому-то доставляется особую радость быть предметом обожания, но я всегда считала, что лучше, когда взаимно.

По крайней мере, я очень этого хотела. Из задушевных разговоров с родителями я еще в раннем возрасте уяснила, что насильно мил никогда не будешь.

Вот почему сейчас начинаю испытывать сожаление, но никак не жалость к человеку, который такое проживает. Жалеть никого нельзя. Особенно мужчин, это самое последнее чувство, которое должно пробуждаться при виде человека.

— Саш, я…

— Не надо, не говори ничего. Я уже все понял, ты можешь быть спокойна. Больше не потревожу, — мертвым голосом, лишенных всяких интонаций, проговаривает он по слогам. А у меня руки чешутся взять его сейчас за руку и по-дружески утешить хотя бы так. — В любом случае, я пришел не расположения просить, а извиниться за свое поведение. Оно было недостойно мужчины.

Слушаю и лишь выдыхаю обреченно. Предлагать ему дружбу — это тоже удар ниже пояса. Дружить мы не можем. Он медленно разворачивается и печально улыбается — замечаю это украдкой.

— Ты хороший человек, Саш.

— Спасибо. Яна, — он уходит, а мне вдруг становится стыдно, что я не брала трубку и избегала его, боясь человека, которому доверяет отец как самому себе. — Надеюсь, ты счастлива с тем, кого выбрала. Потому что если нет, я не обещаю тебе стоять в стороне, — продолжает, уходя прочь. Широкая спина выступает скалой.

От этих слов по коже выступают мурашки, и я уверена, что он не просто говорит это для высокопарной речи. Нет, Саша совсем не такой человек…он человек слова, об этом отец говорил в свое время часто. Преданный сотрудник.

Настроение вдруг падает еще ниже. Я сажусь в машину и выдыхаю, испытывая в груди давление, мешающее ранее сделать вздох.

Почему все так?

Дорога в госпиталь кажется какой-то бесконечной, в течение дня я даже не писала Богдану, да и времени особо не было, конечно.

Если еще прибавить ситуацию с Сашей, то я ощущала некую неловкость…писать Богдану. Меня не покидает чувство, что я его предаю, что ли, хотя, конечно, это совершенная глупость, ведь я не откликнулась на ласки другого, просто так сложились обстоятельства. Прикусив губу, внимательно слежу за дорогой, но руки дрожат.

Мне не хочется скрывать, но и говорить кажется глупым. С чего вдруг? Мы ведь с Сашей не враги, меня защищать не нужно. Я меньше всего хочу, чтобы Богдан и папин безопасник выясняли отношения. Это лишнее и не несет никакого смысла. Одно дело, если бы он не понял и продолжал грубые ухаживания, а другое дело, когда мы поговорили и все выяснили.

Обреченно выдохнув, я ощущаю легкое покалывание в сердце. У меня такое всегда, если я волнуюсь, скорее всего защемление в позвоночнике дает.

Припарковавшись на единственном свободном месте, я медленно выхожу из машины и так же медленно иду в сторону мед учреждения. Настроение подавленно-гнетущее, но очень стараюсь взять себя в руки.

По плану у меня сегодня все то же, что было и каждый день «до»: куча контактов с кровью и острое желание побороть страх. Стыдно признаться, но мне помогает не метод Ивановны, а метод Исаева. Может так его и назвать, чтобы впоследствии обучать таких же потерянных для меда, на первый взгляд по крайней мере.

Думаю, случаев гомофобии среди студентов может набраться с десяток-другой, а сколько тех, кто вообще решил не поступать по этой причине? Может именно эти люди смогли бы стать лучшими врачами, но по итогу они тратят свою жизнь на нелюбимую работу.

Каждый заслуживает шанса, ведь так?

— Белова, красотка ты, конечно, даже с синяками под глазами, — встречает меня Любовь Ивановна и дружелюбно улыбается.

— Добрый вечер.

Мои синяки скоро можно будет увидеть из космоса, настолько они яркие и выдающиеся.

— Ты вообще не спишь, м? С Исаевым по ночам чатишься?

— Ого, что это за слово от вас я слышу? Чатишься, — повторяю, уже улыбаюсь шире. — Кто-то говорил, что никогда не поймет молодежный сленг.

— Я не понимаю, но приходится изучать да использовать, чтобы меня молодежь понимала. А то ишь какие все продвинутые, а меня никак не могут услышать. Выбора им теперь не оставляю, — довольно серьезно заявляет старшая медсестра, а у меня от этого голоса по телу мурашки. Я слышала, что к нам пришли интерны, и это, мягко сказать, катастрофа.

Хорошо, что я пока от этого далека. Мне бы тут хоть боязнь крови перебороть и уже счастье будет.

— Все так плохо?

— Одних застала за сексом в чулане, второго выгнала с перегаром, третий вообще не ясно чего тут делает, ходит как блаженный. Яна, ты у меня хоть и первокурсница, но в разы толковее. Это гены, точно.

Мне это слышать лестно, но стараюсь особо не загордиться, а то опять косяк на косяке будет. Нельзя пока расслабляться.

— Кстати, красавчика нашего выписывают, теперь по свиданкам будешь ночью ходить?

Ох. Этот вопрос застает меня врасплох, мы ведь с ней даже не обсуждали все то, что она увидела в палате. Исаева выписывают? Радость и грусть в одном флаконе. Мне почему-то представляется, что теперь наши отношения будут иметь другой окрас.

Господи, Яна, ну не думала же ты, что он тут вечно лежать будет? Это же хорошо, что выписывают…

Конечно, хорошо.

— Любовь Ивановна…

— Ой только не говори, что он делал тебе искусственное дыхание рот в рот. Хотя я бы в это поверила, будь ты без сознания. Но, кстати говоря, если ты меня не обманываешь, то твой экзамен пройден очень даже успешно. Может приду сегодня на перевязку, заценю, что там за метод такой. Может, конечно, этот метод я уже и видела, — она смеется уже открыто, прикладывая руку к груди, а у меня по лицу расплывается алый румянец.

Конечно, это был метод Исаева, работающий на сто процентов из ста.

— Ну все-все, успокойся. Хороший пацан, ты деваха у нас огонь. Чего нет, если да? Хватай и беги, что называется. Так, ладно. Твой Исаев на кислород, теперь на тебе будет почти милейшая старушка, военный врач. Это тебе не хухры-мухры. Прийти, поболтать с ней, а как врач даст назначения, скажу тебе, что делать. Но это уже с завтрашнего дня. И Яна, она одинока, так что тут ты нужна как психологическая поддержка. Характер у нее скверный, но ты справишься. Херня-вопрос, да?

Киваю, переодеваюсь в халат и иду в палату к Богдану, ощущая, опять же, смешанные эмоции. Но как только я открываю дверь, рождается вполне однозначная реакция. Ясно читаемая.

Первое что вижу — Богдан на кровати, а сверху на нем та самая Жанна. Ладно, не сверху, но она его обнимает, а он в этот момент смотрит на меня в панике и только при моем появлении мягко отталкивает девушку от себя.

Затем я замечаю взрослую женщину, она улыбается и так мило смотрит на них, что у меня явно чувствуются первые признаки рвотных позывов. Улыбаться не получается, но и показывать свое отношение к ситуации не собираюсь, вот почему молча прохожу внутрь и закрываю дверь.

В палате повсюду шары с женской грудью.

Вопросов все больше, а ответов по-прежнему нет.

— Облачко, — виноватым голосом начинает Исаев, всматриваясь в меня при этом не моргая.

Сложно понять все свои чувства в данный момент, но я определенно злюсь на то, что вижу. Кажется, Исаев это считывает моментально, а потому встает слишком резко и, морщась, идет ко мне. Только подойдя в притык шепчет:

— Привет, я все поясню, малыш, ты только не злись, — а затем целует в губы, будто бы в палате больше никого нет, и мы совсем одни. Язык мягко толкается в мой рот, и я полностью отрываюсь от той реальности, где сейчас нахожусь. Сильные руки прижимают меня ближе к голой груди, и я начинаю таять.

***

Довольно громкое покашливание вмешивается в мое подтаявшее состояние, и я слегка толкаю Богдана в грудь, испытывая то еще смущение. Несложно догадаться, кем является женщина, смотрящая на моего…Исаева с такой любовью. Точно мама. А тут я с ним зажимаюсь при всех. Боже!

Покраснев до кончиков волос, я прячу лицо на груди Богдана, который только улыбается и подмигивает мне, а затем поворачивается к матери и, взяв меня за руку, говорит:

— Мам, это Яна, моя девушка, — мой потерянный взгляд становится стеклянным и останавливается на вытянутом лице матери Исаева, которая рассматривает меня сейчас с ног до головы в немом изумлении.

Я не рассчитывала так скоро с ней знакомиться, но вот это «моя девушка» заставляет волны успокоения касаться тела.

— Очень…приятно, Яна, — выдавливает она из себя, возвращая ошарашенный взгляд на девушку, что сидит на кровати и готова меня сжечь своим огненным взглядом. Если бы они метали стрелы, я бы уже валялась в луже крови.

— Яна, это моя мама, Наталья Николаевна, — Богдаша сжимает мою руку сильнее, притягивая к своему здоровому бедру, а я чувствую, как ледяной ужас скатывается по спине. Стараюсь улыбаться, но что-то мешает.

— И мне. Очень.

Незнакомка фурией проносится мимо, цепляя стул на ходу и чуть не задев меня, разумеется, нарочно. У Богдана реакция феноменальная, рывок — и я уже перед ним, а недовольный рык звучит мне в затылок, побуждая табун мурашек проноситься по коже.

Ясно, теперь на одну проблему меньше, ведь так?

Наталья Николаевна вдруг кричит:

— Жанна!

Но девушка с грохотом закрывает дверь и продолжает бежать прочь. На долю секунды мне становится ее жаль, но я тут же стараюсь отключить это чувство, вполне испытывая еще и злость за увиденную ранее картину.

Конечно, понятно, что она сюда приходила совсем не за тем, чтобы узнать о здоровье парня как друг. По реакции на мое появление, все слишком понятно, но почему Исаев все еще допускал ее появление в своей жизни — мне непонятно, а значит без свидетелей мы это обсудим. И очень много будет зависеть от предоставленных мне ответов.

— Нехорошо получилось. Богдан, ну ты чего не сказал мне? — она пытается послать скрытые знаки глазами, явно намекая на меня, но потом прикрывает глаза и потирает виски указательными пальцами.

— Когда? По телефону такие вещи не рассказывают, мам! Это не про прыщ на заднице рассказать.

Нервный смешок вырывается из меня, пока я пытаюсь уравновесить свое состоянии внутри. А оно скачет туда-сюда как маятник. И только широкая теплая ладонь Исаева работает отвлекающе, помогает не впасть в окончательный шок.

Мать Богдана не выглядит на свой возраст, это человек, замерший вне возраста. Длинные темные волосы собраны в конский хвост, на лице минимум морщин, глаза большие и миндалевидные, губы бантиком. Она красотка, и Богдан точная ее копия, хотя может и на отца он похож, но пока я могу сравнить лишь с матерью.

— Яночка, вы меня извините за эту ситуацию. Скажу вам честно, я не знала о вашем появлении в жизни моего сына, а Жанна просто сказала, что хочет с ним помириться и поедет со мной. Они так много ругались и мирились, что я вообще в какой-то момент перестала придавать этому хоть какое-то значение, — хмыкнув, она упирается ладонями в собственные коленки и выдыхает, негодующе поглядывая на своего сына.

— Ладно, все проехали. Облачко, садись, — Богдан мягко толкает меня на свою незаправленную кровать, что, в принципе, крайне негигиенично в его случае. Незаметно поправив одеяло, сажусь сверху, все еще ощущая внимательный взгляд карих глаз.

Богдан пока вручает мне торт, на котором виднеется кусок надписи «ждения», весомый такой кусок и вдруг до моего воспаленного и уставшего мозга начинается доходить, к чему были шары. Взгляд мечется по всем атрибутам в палате, и я замечаю другие надписи «на год ближе к пенсии».

Боже мой. Ощутив, как лицо снова становится пунцовым, смотрю на одноразовую вилку в руке, что сжимаю с особой силой. Она буквально трещит в ладони, пока на моем лице разливается нервный оскал.

У него день Рождения сегодня, а я мало того, что без подарка, так даже не поздравила на словах. Чем я вообще думала? В карте же есть данные…Как же стыдно!

На импровизированном столике появляется коньяк, сок и незамысловатые закуски. Все это организовывает виновник торжества на троих в скромной палате, наполненной фольгированными шарами в виде женской груди.

— Сын, кто такое блядство тебе подарил? Макс, да?

— Мам, ну почему блядство? Просто грудь. Ну может придумал и Макс, а притащили парни скопом, я там знаю, кто организовал?

— И Архангельский это видел?

— Мам, ты думаешь, он святой? И что ты имеешь против женской груди?

— Сын!

— Все, молчу-молчу, — Богдан смеется, но хрипловато, пока садится рядом со мной и мягко треплет коленку. Я вот даже не знаю, продолжать ли мне на него злиться сейчас? Может помиловать?

— Коньяк оставим на подарок. Тебе нельзя, я не пью, а Яна, судя по всему, — мать Исаева осматривает мой отглаженный халат, а потом мягко улыбается, продолжая, — на работе, ей тем более нельзя.

— Я вообще не пью спиртное, — выдавливаю из себя, поддевая вилкой торт. Он полностью шоколадный, и, конечно, я такое просто обожаю. Шоколад в шоколаде, политый шоколадом. Плевать, что на утро я буду чесаться…

— Прекрасно тогда. Итак, вы познакомились?

— Облачко меня спасла, — гордо заявляет Богдан, целуя меня в висок. И все это на виду у мамы. Ох, неловко-то как. — Моя четвертая отрицательная…

Наталья Николаевна сразу становится мрачной, будто бы она забыла, что сын тут из-за ранения, а затем на глазах проступают слезы.

— Ох, спасибо тебе большое, — смахнув влагу, она запрокидывает голову и так надсадно говорит, что у меня сердце сжимается. — Говорила я тебе, незачем идти по стопам дядьки. Не надо оно тебе, ты же так хорошо в компьютерах разбирался, нет же, погнался зачем-то! Людей защищать, на страже стоять, да кому это надо все, если с тобой что случится? Я же не переживу, Бодя, меня эти принципы твои греть будут, если однажды тебе не повезет, сын? Скажи мне? Что меня будет успокаивать, если не дай Бог что? Медаль за отвагу? Гробовые? — глаза краснеют, а слезы прекращающим потоком льются по щекам. У меня внутри все холодеет, когда внезапно слышится злобное:

— Мама, хватит! Я так решил, значит, так будет. Ничего со мной не случится. Это всего царапина. Моя оплошность, будет мне наука! Быть внимательнее! Хватит уже манипулировать. Ты сама говорила, я Богом Данный. Все. Не умру я на службе, умру в глубокой старости во сне, имея пять детей и десять внуков. Да, Облачко?