Глава 29. Руслан.

Голова адски трещит, а губы невольно растягиваются в тупую улыбку.

Чувствую себя бездомной собакой, которой неожиданно кинули жирную мясную косточку. Был бы хвост, повилял бы, в самом деле.

Разглядываю своих девочек в полумраке.

Мия сладко посапывает и складывает губки бантиком. Мне никогда не привыкнуть к тому, что при одном взгляде на неё моё сухое, обесточенное сердце тонет в сахарном вязком сиропе. Как и к мысли, что я мог никогда-никогда о ней не узнать.

В такие моменты я уже не злюсь на её мать.

Я зол, но только на себя.

На то, что не заметил, не вычислил, насколько юные, первые чувства сильны и опасны.

Мне легко их представить, потому что самому было практически столько же, когда я единственный раз в жизни влюбился. Увидев дневник Элины… я охренел.

Что тогда я мог ей, хрупкой девочке-воину, дать? Взрослый, похотливый урод с кучей проблем и комплексов.

Если бы мою… мою Мию, вот так… Глаза наливаются кровью, а в ушах шум от одной только мысли!

– Что с тобой? – испуганно шелестит мелкая.

– Пфф… – расслабляюсь, чувствуя, как обод, стягивающий грудь, спадает. – Ничего. Все хорошо.

Наслаждаюсь этим моментом и бережно укладываю его в настройки своей памяти.

– Расскажи мне, – шепчу в тишине, поворачивая голову.

– Что? – удивленно сводит брови.

– Когда ты узнала, что беременна?

Элина нервно облизывает розовые губы и смотрит куда-то за моё плечо, словно вспоминает. После долгой паузы осмеливается:

– Почти через месяц…

Замолкает в нерешительности и затравленно взирает на меня.

Пиздец, приплыли. Боится?

– Продолжай, – проговариваю одобрительно, обводя ладонью хрупкое белоснежное плечо.

Кожа нежная, ошеломляюще приятная, словно она вся соткана из шелка. Никогда такую не встречал. И как сразу, дебил, в ту ночь не догадался, что никакая это была не тренерша из моего клуба. Даже имени ее не вспомню.

– Испугалась, когда узнала?

– Нет, – дерзко шепчет, томно вздыхает и переводит полный обожания взгляд на нашу дочь. – Я хотела ее с первой минуты, Руслан. Хоть это и было ужасно сложно…

– Как протекала беременность?

– Нормально. Первые месяцы мутило сильно, потом стало легче. Иногда хотелось сладкого, иногда…

Снова молчит.

– Говори же, – подбадриваю.

– А иногда кого-то рядом хотелось, – произносит воинственно, но нижняя губа дрожит, а в глазах вижу предательский блеск, выбивающий из-под тела опору.

Ее честность как пинок в самое сердце. Заставляет задержать дыхание и спрыгнуть с массивного обрыва в леденящую стужу.

Вопреки всему я не испытываю к своей девочке жалости. Ни тогда, ни сейчас. На противоположной стороне жалости всегда будет возвышаться собственное превосходство. А произошло как раз обратное – это она меня превзошла!

Да! По всем фронтам победила!

Отчаянная малолетка, не видящая границ, генеральская дочка с отцовским стойким характером. Превзошла и обезвредила. До такой степени, что я слов, блядь, до сих пор подобрать не могу.

– Почему ты мне не сказала, дурочка маленькая? – спрашиваю уже в который раз.

Но впервые без тени упрёка. Я просто… просто хочу понять её. Неужели, всеобщие насмешки и гнев родителей – это лучше, чем если бы я узнал.

Неужели, я настолько в ее глазах безнадежен?

– Я хотела. Даже пришла к тебе.

– Когда? – хмурюсь, проваливаясь в воспоминания.

– Не важно, – проговаривает, поджимая губы.

Накрываю ладонью горящую щеку и большим пальцем разглаживаю мягкое нижнее веко.

– Важно, – настаиваю. – Я хочу знать.

– Я приходила к тебе в тот вечер, когда ты застал меня в випке с тем парнем, помнишь? – досадно закусывает губу. – Даже не знаю, кто он и как его зовут. Тебе отомстить хотела. Такая дура была, Руслан.

Пылающий костер в груди вспыхивает от новых воспоминаний.

Мелкая с каким-то пьяным полупокером в закрытой комнате клуба. Полуголая. Без свидетелей. У меня тогда чуть инфаркт не случился. Только сейчас до меня доходит, что ещё тогда она была мне небезразлична.

– Я слышала твой разговор с Кирой, – с упреком выдает новое обвинение, пока я пытаюсь привести в рабочее состояние кровообращение от сложившейся картинки в голове. Я ж тогда подумал, что она с ним…

– С какой еще, нахрен, Кирой?

– Стриптизерша из твоего клуба. Ты что забыл? – дерзко загибает отточенную бровь. – Вы мило обжимались возле барной стойки. А еще она называла меня гадким утенком и оскорбляла.

Кира… Кажется, была такая. Но хоть убей, такого разговора я не помню. Я вообще не могу выносить бабский трёп. Обычно пропускаю мимо ушей, делая вид, что слушаю. Отвечаю односложно, лишь бы быстрее получить то, что хочу.

Твою мать. Гадкий утёнок?

Серьёзно?

Иронично вытягиваю лицо. Вовремя замечаю, как внутри её сияющих глаз образовывается злость, и снова становлюсь серьёзным.

– Она сказала, никто и подумать не смог бы, что я тебе интересую, как женщина, – цедит гневно, тянется через Мию рукою, ощутимо щипает меня за бок. – А ты только булки её наминал и улыбался.

Чёрт. Я даже лица этой стрипухи не помню. Есть вообще хоть что-то, в чем я не виноват?

Накрываю хрупкую руку своей ладонью, сплетая наши пальцы. Чуть сдавливаю, чтобы зафиксировала в голове:

– В первый раз слышу этот бред. Неужели ты полагаешь, что если бы я это отобразил, то позволил кому-то так думать?

– Я… – растерянно обводит мое лицо глазами, словно детектор лжи сканирует на правдивость. – Я… не знаю, Руслан.

Делаю вдох-выдох, осознавая, что не доверяет. Так не доверяет, что обманула. Когда разузнал о беременности, заявила чётко – отец её ребенка – тот парень.

Разве я её достоин?!

Во мне грязи больше, чем в черном снежном сугробе по весне. Я застрял в случайных связях и какой-то омерзительной возне. Как это произошло? Сам не заметил. До появления в моей жизни этих двух девчонок, складывалось впечатление, что эта самая жизнь вполне устраивает. Она была… удобоваримая.

Нормальная.

Вспоминал ли я об Элине?

Сейчас понимаю, что нет.

Но не потому, что она когда-то была мне безразлична. Нет. Я просто о ней не забывал! Чтобы о чем-то вспоминать, нужно забыть. А она путеводной звездой сопровождала меня эти годы.

Я, черт возьми, был горд собой, что освободил её от грязи. Действительно, хоть в чем-то начал собой гордиться.

Рихтер – мой недосягаемый, золотой трофей, от которого я добровольно отказался, потому что недотягиваю. И вряд ли когда-то дотянусь вообще.

Нервно выпинываю воздух из легких. Подняв голову, приближаюсь к замершему лицу. Фокусируюсь на губах. Она тяжело дышит, я даже отчетливо слышу, как бьется ее сердечко.

Прекрасная, желанная, дочь мне родила.

Сердце топит нежностью, а я, тридцатитрехлетний мужик, растекаюсь лужицей рядом с девчонкой.

– Не представляю, как эту фигню выбить из твоей головы, – твёрдо говорю. – Ты чудесная. Красавица. Разве сама не видишь?

– Ты меня Вове отдал. Собственноручно. Даже после того, что было в моей ванной. – с досадой бросает в лицо новое обвинение.

– Хотел, чтобы ты нормально жила. По-человечески.

– Я тебе безразлична.

– Я докажу, что это не так, – прямо говорю. – Ты сама напросилась.

– Не стоит, Руслан.

– Докажу. Только позволь.

Ошеломленно смотрит в мои глаза и перемещает взгляд чуть ниже. Ее ладонь все еще в моей руке. Ощутимо сдавливаю ее, чтобы взбодрить. Жду ответ, потому что хочу, чтобы поняла.

Я не буду её насиловать, заставлять быть с собой.

– Не знаю, – мотает головой. – Не знаю!

– Молчи. Сейчас молчи, – останавливаю и зарываюсь в мягких волосах на подушке. Цветочный аромат бьет по живому. – Я докажу.

Осторожно чуть отстраняюсь и бросаю взгляд на спящую дочь. Снова прислоняюсь к удивленному лицу щекой.

Желание завладеть податливым ртом такое сильное, что жилы скручивает, но я не хочу ее пугать. Осторожно веду сухими губами по её пухлым губам. Нервные окончания отзываются в каждой клеточке тела, и я снова оказываюсь в прошлом.

Когда было так же.

Так же остро. Так же тонко в каждой малейшей детали. А потом ужасающе больно.

Образ Кати за долгие годы размылся и остался огромным затянувшимся рубцом в грудине. Но вопреки всему, спустя много лет этот рубец наконец-то уже не болит.

Накрываю тонкую талию невесомым одеялом и снова поглаживаю прозрачное плечико. Поправляю проклятую бретельку, с которой не сводил взгляд последние пару часов.

– Спи, – хрипло выговариваю.

Пусть отдыхает, думаю про себя, наблюдая, как смыкаются её уставшие веки, а дыхание выравнивается.

Я буду охранять их сон.