20

Лия

— Привет, папуль!

По приезду домой первым делом я заглянула в кабинет отца. По пути я ему перезвонила, чтобы он не выслал за мной поисковых собак и теперь думала только о том, чтобы опоздание в пятнадцать минут не вылилось мне в неделю «строгого режима». Но кажется, сегодня фортуна была на моей стороне.

— Привет, Лий. Заходи.

Рядом с его креслом стояла картонная коробка, а на столе были разбросаны пожелтевшие документы и множество старых фотографий.

Злым отец не выглядел, скорее задумчивым и отрешенным. Значит, слишком занят, чтобы понять, что я пришла не вовремя. Отлично!

Я с облегчением вошла внутрь и подойдя к нему, поцеловала в щеку. Выглядел он уже гораздо лучше, не было болезненных мешком под глазами, да и температура спала, судя по прохладной коже.

— Как себя чувствуешь?

— Ой, твоя мать меня напичкала таблетками, попробуй не выздоровей! Уже из принципа хочется быстрее поправиться лишь бы не пить эти её сорбенты.

Я рассмеялась.

— Зато результат на лицо!

— Тут не поспоришь, Ира знает толк в лечении! Ты сама как? Как проект?

Папа похлопал себя по колену, приглашая меня присесть. Он с самого детства так делал. Приходил домой после работы, подзывал меня и расспрашивал как прошел мой день, никто ли не обидел, что кушала и чем занималась. И хоть я уже выросла, иногда он забывает об этом и усаживает меня как маленького ребенка, чтобы поинтересоваться делами.

Тепло улыбнувшись, я села, но в глаза папе все же не посмотрела. Слишком близко он находился, а я собиралась солгать.

— Отлично, завтра еще надо будет задержаться, потому что тема обширная, нужно раскрыть её максимально по возможности. — на ходу придумала новую причину, чтобы и завтра сбежать к Амиру.

— Что за тема-то?

— Связь концепции дисконтированной стоимости с фундаментальным принципом альтернативных затрат.

Да, я подготовилась. Если лгать папе, то делать это так, чтобы у него не оставалось сомнений в правдивости моих заявлений.

— Ммм, звучит слишком замудренно. Но ты у меня девочка умная, поэтому не удивляюсь, что всё это укладывается в твоей светлой головке, — похвалил отец, притянув меня к себе и чмокнув в висок.

— Пап, — раз уж он такой добрый сегодня неизвестно по какой причине, я могу попробовать пойти немного дальше, — можно я по вечерам буду выбираться с друзьями погулять? Сейчас светло, почти лето.

Спросила и дыхание затаила. Если бы он только разрешил, я бы могла видеть Амира чаще.

— Нет, Лия! — категорично отрезал отец, а из его тона исчезло всё тепло.

Доброта закончилась, так и не начавшись.

— Но почему? — не выдержала я. Сегодняшние пара часов проведённые с Амиром были незабываемыми! Я хочу так каждый день, мне надоело сидеть дома! — Пап, все гуляют в центре, общаются, одна я под замком. Круглый год, включая лето! Это ненормально!

— Это для твоей же безопасности, Лия! Я объяснял тебе миллион раз, что те, кого я сажаю — не простые. Порой это не уличная шпана, а влиятельные люди, способные на многое! Они могут захотеть отомстить мне. Сами или через знакомых, не важно. А ты — единственное, что имеет для меня значение. Ты и мать, конечно.

— Папа, это бред! — я всплеснула руками, потому что надоела эта его постоянная отмазка. Не работала она больше. Если раньше отцу удавалось меня запугать, рассказывая о взрослых плохих дядях, то сейчас это уже не проходит.

— Лия, я сказал нет! — рявкнул отец, подталкивая меня вверх, чтобы я встала, и сам поднялся. Нервно зашагал по кабинету, — Перестань поднимать эту тему, как будто не понимаешь того, что я говорю! Я не буду рисковать твоей безопасностью!

— Да никому я не нужна! — вскрикнула я. Отчаяние достигло апогея. Я чувствовала себя замкнутым в клетке домашним зверьком, на которого приходят посмотреть домой, а самого никуда не выпускают, — Мне восемнадцать лет и ни разу за это время мне никто ничего не пытался сделать тебе в отместку. Ни разу, папа!

— Это потому что ты ни черта не знаешь! — папа резко остановился напротив меня, а я застыла.

— Чего не знаю?

Отец смотрел на меня несколько долгих секунд, словно размышлял говорить или нет, а я дышать не могла. Неужели кто-то пытался что-то сделать моей семье?

— Когда мама была беременна тобой, ко мне в квартиру заявился один, — Выдохнув, ошарашил меня отец. По взволнованному родному лицу прошла тень, — угрожал мне пистолетом за то, что я посадил его. Да и плевать бы на меня. Убил бы и хрен там. Но тогда из магазина вернулась Ира. Зашла, такая счастливая вся, светится, держит в руках детские пинетки розового цвета, как сейчас помню. Говорит «Смотри, Петь что купила нашей Ли…», договорить она не успела, потому что этот ублюдок рявкнул на неё и мать вздрогнула. Выронила пинетки и побелела. Этот ужас в её глазах до сих пор преследует меня по ночам. Я смотрел на неё, на её огромный живот и молился всем богам, чтобы только вы остались живы! Чтобы этот ублюдок не убил и вас! — От ужаса у меня ноги подкосились. Господи, бедная мама! Холод окутал каждую клетку, стоило только представить как она испугалась в тот момент за себя, меня, отца. Это каким нелюдем нужно быть, чтобы угрожать беременной женщине! Я поднесла руку к горлу и машинально растерла его. Кислород поступал с трудом, — Мать умолять его начала, чтобы пощадил. Жизнь оставил вам и мне. Плакала, живот гладила, боялась видимо, что в последний раз. Он тогда выстрелил в меня и ушел. Попал, правда, в руку. Наверное, так и планировал, чтобы боль причинить, или просто промазал. Но уходя, пообещал, что однажды вернется.

Последние слова папа выдавил сквозь зубы, а я наконец всё поняла. Опустила полный шока взгляд на его небольшой круглый шрам на правой руке. Раньше, когда я спрашивала откуда он, отец говорил, что обжегся. Вот почему он так боится отпускать меня куда-то. Вот откуда эта больная гиперопека и настойчивое желание, чтобы я была рядом. Не из-за эфемерных "зэков", а из-за одного… Господи…

— Пап, — вылетело из меня надсадно.

Сильные руки отца дернули меня к нему, и я уткнулась носом в широкую родную грудь. Крепко сжала в объятиях.

— Я не переживу, если с тобой что-то случится! — произнес он мне в макушку, сжимая так сильно, что ребра захрустели.

Бедный мой. Я не представляю, как это — столько лет жить в страхе…

— Ничего не случится, — взглянула ему в лицо, успокаивающе поглаживая по спине, — может этого человека нет уже давно. Может он уехал из страны, или еще что-то.

— Есть, — яростно вырвалось из него, — есть и процветает, ублюдок! Но ты права, он несколько лет назад уехал заграницу. Только поэтому я не встречаю и не отвожу тебя в университет. Но никогда не знаешь чего ждать от других, поэтому Лия никаких вечерних прогулок.

Я хотела сказать, что тогда уж надо в доме охрану поставить, ведь таким людям двери не преграда, но промолчала. Если я подам отцу идею потом видеться с Амиром смогу только в своих фантазиях. Наверное, мама все же как-то уговаривает его послаблять контроль. Не знаю как ей это удается, и почему после случившегося она все равно отпускает меня, но я благодарна ей.

Если бы не она, я бы, наверное, с ума сошла еще лет в тринадцать.

— Ладно, — согласно кивнула я.

Переубедить отца невозможно. Теперь я в этом убедилась, как никогда. Но хотя бы знаю истинные причины. Хоть и не разделяю его страха, потому что за столько лет все могло кардинально поменяться и тот человек уже вероятно, забыл о существовании отца, но я никогда не пойму что в те минуты они с мамой пережили. Поэтому и судить не берусь.

— Вот и умница! Выйдешь замуж, поселишься с мужем, может уедете куда-то подальше и тогда возможно я буду спокоен.

Отец отошел, налил себе в стакан коньяк и сделав несколько глотков, вернулся к столу. Тяжело опустился в кресло. Я заняла место напротив. Уходить сейчас не хотелось. Мне казалось ему нужна поддержка.

— Что это у тебя? — указала на разбросанные на столе фотографии и потянулась, чтобы взять несколько из них.

Старые, выцветшие они хранили воспоминания из его детства. Папу я узнала сразу. Некоторые его детские фотографии есть в альбомах, но не эти, другие. Там он сам, а здесь на снимках целая толпа детей. Все как один в рваных майках и грязных шортах. Счастливо улыбаются в камеру. Кто корчит рожи, кто показывает распальцовку. Позади них на фоне их бедный район, о котором не раз говорил отец.

— Да так, хулиганьё, с которыми я когда-то дружил.

При одном взгляде стало грустно за них. Иногда смотришь на фотографию и чувствуешь дух того времени, когда она была сделана. Вот и сейчас так. Бедность — именно ею был пропитан каждый снимок. Дети без особого присмотра. Грусть в глазах. Хотя может я только придумываю и то, что мне кажется грустным на самом деле было ИХ детством, ИХ жизнью и грустным им самим не казалось.

— Значит, ты тоже был хулиганьём, — послала ему хитрый взгляд, заставляя усмехнуться.

— Был. Выхода не было. Или ты, или тебя тогда.

— Так много вас. Где теперь все эти друзья? — перебирая фото, я рассматривала совсем молодых парней и девчонок, которым сейчас столько же, сколько отцу. У всех свои семьи. Кто-то выбрался из нищеты, кто-то, возможно нет…

— Понятия не имею. Я растерял с ними контакты, как только поступил в университет.

— Почему?

— Познакомился с другими людьми! Больше тусоваться на окраинах меня не прельщало.

Взяв в руки очередную фотографию, я застыла. Не знаю, что меня поразило, но отчего-то грудную клетку сдавило так сильно, что застрявший там воздух вызвал покалывание. На снимке был изображен отец, на вскидку ему здесь лет семнадцать, а рядом мальчишка, совсем маленький. Намного младше папы. Щуплый, худой настолько, что темная кожа на костях натянулась. Именно темная, как если бы мальчик был цыганом или восточной национальности. В футболке на пару размеров больше него самого, шортах и резиновых шлепанцах. Черные волосы мальчика падали ему на лицо, закрывая глаза и лоб, а сам он улыбался. Широко так, искренне, будто плевать ему было на обветшалую двухэтажку позади них. А еще он обнимал отца. И папа его тоже обнимал. Одну руку закинул ему на плечо и смеялся.

Ого! Ни на одном из снимков папа не выглядел таким открытым.

Они казались очень близкими, как братья. Вот только я никогда не видела этого человека и не слышала о нем.

— Пап, кто это?

Папа бросил взгляд на фото и его лицо в одночасье превратилось в застывшую маску.

— Где ты это нашла? Я думал, что выбросил их все! — вырвал снимок из моих пальцев и разорвал на мелкие части.

— А… зачем ты так? Пап? — я расширенными глазами смотрела на то, как он яростно превращает свою память в обрывки с рваными краями, и ничего не понимала. — Пап, ты чего, кто это?

Выбросив в урну то, что осталось от фотографии, папа гневно ткнул себе пальцем в шрам на руке:

— Тот, кто оставил мне это!