Глава 14. Ожидание

– Смыть оскорбление можно только кровью. Я вызываю его на хальмгат.

Эрик хмурился и переводил взгляд с одного на другого.

– Рун, – жёстко спросил он, – зачем ты это сказал?

В глазах Руна блестела злость, и когда прозвучал вопрос конунга, злость эта стала только сильней.

– Благодарю за вызов, – сказал он вместо того, чтобы ответить конунгу. – Такого вызова и надлежало от тебя ждать. Я принимаю его, и драться мы будем, когда ты пожелаешь.

Эрик встал со своего места и вплотную подошёл к обоим.

– Льеф, – обратился он к пасынку. – У моего сына длинный язык. Тебе ли этого не знать?

Льеф молчал и, стиснув зубы, смотрел на него.

– Никто не слышал, – успокаивающе произнёс Эрик, – я понимаю, вы оба очень молоды – и четыре месяца, как не были на войне. Но подумайте обо мне. Я не переживу потери одного из вас.

Рун молчал. А Льеф, может, и пошёл бы на попятную, но его разозлило то, что Эрик как бы обращался лично к нему. На Руна он не смотрел.

– Ты, конунг, знаешь закон, – сказал Льеф. – Я не могу отступить.

Конунг рыкнул и, взмахнув плащом, вернулся на свой трон.

– И всё же, – сухо сказал он, – у вас есть три дня, чтобы всё решить.

Той ночью Эрик не спал. Он всё думал – как остановить то, чего давно уже ждал. Рун и Льеф – друзья. И оба ему дороги. Но самую сильную боль всегда причиняют те, кто дороже всего.

А вечером Рун прислал к Льефу своих послов.

Сражение должно было проходить на небольшом острове или на перекрёстке. Право первого удара принадлежало Руну.

В тот же день договорились о времени и о месте, а также об оружии. Противники могли использовать короткие, заточенные с одной стороны гибкие германские мечи – скрамасаксы, или же длинные, прямые и обоюдоострые. В левой руке каждого был щит, а на теле – доспех.

***

На второй день Рун, затеявший эту свару, уже жалел.

Его разозлил Льеф. Разозлило то, как тот с ним обошёлся, толкнув в грязь, разозлило, что Льеф не хочет делиться – хотя сам уже полгода пользуется рабыней.

Он, Рун, был сыном конунга. Любимым сыном, и так же точно любили его все воины северной земли.

Он каждый год собирал дружины, и он приносил дары к трону конунга, и все рукоплескали ему, чтобы на будущий год снова пойти с ним в бой.

Он и один вел бы дружины – никто не пошёл бы за троллеподобным Льефом в поход. Но Льеф был его другом, и с детских лет Рун помогал ему, держал при себе.

«Без меня он был бы никем, – думал Рун. – Без меня он никогда не взял бы свою рабыню».

И отчасти это было так, потому что Рун и Льеф столько раз заслоняли друг друга в бою, что давно потеряли счёт взаимным долгам.

Рун услышал голос иноземной скальдихи на чужеземном берегу и понял, что та поёт заклятья – ещё тогда. Такой нездешней силой полнились слова её песни, и таким неземным был взгляд.

«Жаль, что я не убил её тогда», – думал Рун.

Впрочем, он пытался. Он нанес удар, но не успел – галльская ведьма зачаровала его побратима. И… отчасти… зачаровала и его.

– Проклятая чужачка… – бормотал Рун в ту ночь, лёжа в постели Сигрун, которая, вопреки обыкновению, пустила его к себе в избу. – Она всё испортила.

Сигрун молчала и смотрела на него. Слова Руна причиняли ей боль.

– Обещай, Сигрун, что отомстишь за меня, – Рун повернулся к ней.

Сигрун сглотнула.

– Я всего лишь женщина, – глухо сказала она и тут же оборвала себя, – да, Рун. Если что-то случится – он ответит за твою кровь. Но я хотела бы, чтобы ты вернулся живой.

Рун сжал её ладонь.

– Рун, это глупо! – не выдержала она и, приподнявшись на локте, сверху вниз посмотрела на него. – Ты прольёшь кровь в бою с братом из-за какой-то дикарки? Кто она тебе? Просто рабыня! Кто дерётся из-за рабыни?!

– Зачем ты говоришь мне об этом, Сигрун? – Рун тоже привстал и в упор посмотрел ей в глаза. – Или не знаешь, что если я не явлюсь, он вырежет на земле знак, и каждый скажет, что не могу я исполнить того, что сказал?

Сигрун рыкнула и ударила по кровати кулаком. Соскользнула на пол и скрестила руки на груди.

– А ты, Рун, не ответил на вопрос! Что вам сдалась эта хрупкотелая чужачка? Или мало красивых женщин в нашем краю?

В глазах Руна появилась злость.

– Ты хочешь, чтобы я признался, что я её хочу?

Сигрун заледенела от такой откровенности, и рука её поднялась, чтобы указать на дверь, но прежде, чем лекарка успела произнести хоть слово, Рун поднялся с кровати и продолжил, выдохнув Сигрун в губы:

– Я хочу её, потому что я её завоевал, не брат. Хочу, потому что она стройна, как тростник, Сигрун. Потому что она слаба. Потому что она создана, чтобы принадлежать. И потому что я больше заслужил её, чем мой брат.

– Будь ты проклят, Рун, – выплюнула Сигрун, – пусть боги вечно мучают тебя, пока ты не поймёшь, что нет счастья в чужой судьбе. Что нет ума у того, кто хочет получить чужое добро. А сейчас уходи. И никогда больше не появляйся у меня.

Рун подобрал с пола штаны и стал натягивать.

– Но ты за меня отомстишь? – спросил он, когда закончил одеваться и снова стоял перед Сигрун, глядя ей в глаза.

– Уйди, Рун. Не хочу больше видеть тебя.

Она отвернулась. В тишине Рун распахнул крышку подземного дома и покинул избу – тем же путём, что и пришёл.

***

Кене тоже было беспокойно в те дни. Руки её беспрестанно тряслись, а в горле стоял ком.

– Я уже потеряла всё, – не зная, что говорит вслух, произнесла она, – зачем ещё и ты хочешь оставить меня, Льеф?

– Подойди сюда, Кена.

Кена вздрогнула, услышав голос любимого, и испуганно оглянулась.

Дождавшись, когда южанка подойдёт вплотную, Льеф усадил её на одно колено и продолжил:

– Дело не в том, что я хочу или не хочу. Я люблю Руна и уж наверняка не дрался бы с ним, если б мог. Но есть закон. Если я откажусь или не явлюсь, то слова его станут мне вместо настоящего имени. Мне запрещено будет принимать присягу, и слово моё на тинге больше не будет иметь силу ни за мужчину, ни за женщину. Понимаешь меня?

Кена отвела взгляд.

Льеф опустил голову, уткнувшись в плечо Кене, и прошептал:

– Побудь со мной, Кена. Ты не представляешь, как мне тяжело.

Кена вздохнула. Она поняла, что просить бесполезно.

– Он мой брат, Кена. Я его люблю. Никто не был так добр ко мне, как он.

Кена закрыла глаза и погладила Льефа по волосам.

– Это глупый закон, Льеф. Что такого он тебе сказал?

Льеф молчал.

– Или ты презираешь меня за то, в чём он тебя обвинил?

Льеф не знал.

– Не важно, что он сказал, – упрямо повторил он, – важно, что он желал меня оскорбить – и оскорбил. И если я его прощу – никто не простит меня. Ни я, ни ты, ни он. Никто не будет меня уважать.

Кена вздохнула и уткнулась ему в макушку.

– Я бы могла дать тебе зелье, Льеф. Оно наделит тебя такой силой, что мечи станут тебе не страшны.

– Не надо, Кена, – Льеф качнул головой. – Пусть будет честный бой. Я не боюсь.

Они посидели ещё недолго в молчании, а потом руки Льефа стали медленно гладить Кену по спине. Пробрались под курточку, и шершавые пальцы коснулись кожи, такой же нежной, как и полгода назад.

– Твоя магия и правда завладела мной… – пробормотал Льеф, снимая с Кены безрукавку, а затем стягивая через голову рубаху. – Я бы умер за тебя.

– Это не магия, – тихо сказала Кена, – я ничего с тобой не делала.

Льеф не слышал. Он склонился над любимой и стал медленно покрывать поцелуями её грудь. Поймал сосок и прикусил зубами, так что Кена тихо охнула, а потом принялся посасывать. Насладившись вдоволь, он опустил Кену на кровать спиной и опять принялся целовать – но уже подрагивающий живот.

Льеф осторожно стянул штаны с бёдер Кены и коснулся её губами. Он больше не видел смысла отказывать себе. Поймал ртом нежную кожу и легонько потрепал, вырвав из горла Кены стон. Потом выпустил и принялся исследовать языком. Эта часть Кены была чуть солёной на вкус, но, как и вся она, пахла травой.

Кена тяжело дышала и прогибалась навстречу, но Льеф лишь дразнил. Он наслаждался властью и полным обладанием, своим правом делать с Кеной всё, что хотел – а больше всего он хотел Кену просто любить.

Распробовав всё, что желал, Льеф рывком перевернул таявшую под ним Кену на живот и до конца стянул с неё штаны.

– Приласкай себя, – приказал он и, отстранившись, начал раздеваться. Взгляд его был прикован к Кене, а та встала на четвереньки и, пропустив руку между чуть разведённых ног, принялась проникать в себя.

Льеф облизнулся – возбуждение стало таким сильным, что он почти уже не мог терпеть. Наконец, обнажённый, опустился на колени позади Кены и одним махом вошёл в неё.

Кена охнула и подалась навстречу.

Льеф подхватил её под живот и потянул, усаживая себе на колени.

Кена откинула голову назад, Льефу на плечо, и медленно покрутила бёдрами, привыкая и силясь почувствовать Льефа сполна.

– Люблю тебя, – прошептала она.

– Я тоже люблю тебя, – Льеф поцеловал её в шею пониже ушка и принялся гладить по животу.

Кена медленно задвигалась, насаживаясь на него, принимая глубоко-глубоко. Иногда она открывала глаза, чтобы поймать взгляд Льефа, и тот всякий раз смотрел на неё.

Той ночью они почти не спали. Как и в следующую ночь.

На третий день Льеф приказал Кене приготовить снаряжение.

Боевой наряд северянина был довольно прост: доспехом Льефу служила жёсткая войлочная куртка, обшитая металлическими кольцами и пластинами. Её дополняли продолговатый щит и меч. Разглядывая всё это, Кена не удержалась – взялась за меч и кончиком на обратной стороне куртки нацарапала руну «Защиты» – а затем быстро вывернула куртку обратно, даже наедине с собой стараясь сделать вид, что ничего не произошло.

***

Родичам обоих соперников не нравился грядущий бой, но обычай не решался нарушить никто.

Минули три ночи, и Рун и Льеф стали облачаться к битве.

Кена помогла Льефу застегнуть доспех, вручила щит.

Эрик сопровождал сына вместе с большим количеством дружинников, а за Льефом шли законоговоритель Скафин и те воины, что взялись свидетельствовать за него.

Договорились, что пять марок серебра составят откуп того, кто окажется ранен.

На земле, где было место каждого из соперников, постелили плащ, как делают, когда дерутся насмерть. С начала поединка даже делать шаг в сторону от него нельзя. Между углами плащей отмерили семь альнов. Накануне над углами, прочитали заговоры, в затем пришили большие кольца, в которые теперь вбили «граничные столбы». От других трёх краёв отмерили три широкие полосы и очертили их, установив четыре кола. Место это называлось «огороженный рубеж».

Противники и их сопровождающие осмотрели оружие друг друга, чтобы увериться, что на него не наложено заклятий. Потом вступили в пределы рубежа.

Законоговоритель огласил законы. Соперники договорились о правилах боя и назначили виру.

– Будешь выкупать живот? – не сдержав усмешки, спросил Льеф.

Рун осклабился зло и качнул головой.

У каждого противника в придачу к обнаженному мечу был еще один, привязанный за рукоятку к правой руке – на случай, если сломается или будет выбит первый клинок.

Оба противника заготовили по три щита и прикрывались по очереди. До тех пор, пока хоть один из щитов был цел, бойцы не смели сойти с плаща, но могли отступить до «столбов». Когда же все три оказались бы разбиты, сходить с места уже было нельзя.

Рун начинал бой. Меч его с силой опустился на щит Льефа, но скользнул вбок.

Теперь наступила очередь Льефа нанести удар – но и Рун выдержал напор.

Так бились они до тех пор, пока все шесть щитов не оказались разрублены.

Когда же распался под ударами последний, бойцы больше не могли сойти с плащей и на шаг, и лишь клинками они могли отбиваться. С этого момента побратимы сражались только мечами, настал решающий момент для поединка. Даже случайное касание ногой граничного столба принималось за отступление, если же кто-то заденет столб обеими ногами – то будет признан сбежавшим с поля боя.

Противники наносили удары один за другим.

Обычно бой длился до того момента, пока один из воинов не получит ранение – и кровь его не стечёт на плащ. Но ни Рун, ни Льеф не оставили поединка, даже когда оружие падало из рук.

Бой длился несколько часов, а у Льефа кровоточило плечо, когда Рун ударил его с такой силой, что куртка оказалась прорублена насквозь. Тело Льефа пронзила боль. Он вскрикнул, но устоял. Через всю его грудь тянулся глубокий порез.

Льеф понял, что долго не выстоит. Бой подходил к концу, и только один выйдет из него живым.

Он рубанул изо всех сил. Рун закричал протяжно и горестно, обида и разочарование слышались в его голосе.

– Будь ты проклят… – прошептал он и рухнул на землю. А в следующую секунду и Льеф стал оседать.

Кена с коротким возгласом бросилась к любимому – никто не останавливал её. Она подхватила Льефа на руки, хотя тот был намного тяжелее её, и быстро-быстро зашептала:

– Льеф, Льеф, Льеф… только не умирай. Не оставляй меня одну. Куда бы ты ни ушёл, я последую за тобой. В Вальхаллу или в Сид – мне всё равно…

Эрик медленно подошёл к телу сына. Он не наклонился к нему, потому что даже издали видел, что Рун мёртв.

– Будьте вы прокляты, – прошептал он, – было у меня два сына – не осталось ни одного. Жизнь Руна не оплатить серебром.

Сигрун стояла в толпе, зажав рот рукой. Как никогда ей хотелось броситься вперёд и обнять Руна – но она не была ему ни невестой, ни женой. Слёзы душили её, но ни одна не скатилась по щеке.

– Будьте вы прокляты… – прошептала она одними губами. – Будьте прокляты, Льеф и Рун. Будь проклят и ты, Эрик, не сумевший их остановить. Пусть души ваши вечно скитаются в пустоте и одиночестве, на какое обречена я.