Глава 15. Бесприютные

Какое-то время никто не знал, выживет Льеф или умрёт. Никто, впрочем, и не стремился сохранить ему жизнь: Эрик от него отрёкся, родня Льефа осталась далеко, да и не стала бы она вступаться за пасынка, попавшего в немилость к владыке северных земель.

Даже Сигрун дичилась первое время, так что первую ночь Льеф пролежал у костра, разведённого возле частокола, куда его кое-как дотащила Кена. Костёр горел неровно, да и разжигать его времени толком не было – Кену куда больше занимало то, как обработать рану, потому что хоть она и знала немного заговоры, но куда лучше ведала песни, чем целебную траву.

Опасаясь оставить Льефа одного хоть на секунду, она всё же собрала в окрестностях кое-что из лекарств. Измолола в ступке, которую выпросила на кухне, и нанесла на рану, чтобы не допустить воспаления.

Льеф не приходил в себя несколько часов. Только метался во сне и звал Руна, которого сам же и убил. Кене с трудом удавалось его удержать, чтобы Льеф себе не навредил.

Всю ночь она не спала, сидела около него, в любой миг готовая поднести к губам Льефа целебный отвар, снимавший боль.

Так прошло три дня.

На четвёртый Льеф открыл глаза и увидел склонённое над ним прозрачное лицо в обрамлении червонного золота волос, и ему показалось, что это валькирия явилась забрать его с собой.

Он протянул руку, чтобы коснуться нежной щеки.

Кена тут же перехватила её и поднесла к губам.

– Льеф… – прошептала она, и слёзы навернулись ей на глаза.

Льеф хотел ответить, но голос не слушался, и северянин опять закрыл глаза. А Кена всё сидела, прижав к губам его большую руку, и уже не пыталась скрывать слёз – её всё равно никто не видел. Она забыла о брате и об отце, забыла о своём племени, оставшемся в чужой земле… Весь её мир сузился до исхудавшего, потемневшего лица Льефа и раны, на которую время от времени приходилось наносить мазь.

В конце концов она погрузилась в сон, а проснулась от того, что Льеф гладил её по волосам.

Кена приподняла голову и улыбнулась сквозь слезы, встретившись взглядом с усталыми, но ясными глазами Льефа.

– Бедная моя… – прошептал тот. – Я так тебя и не защитил.

Кена закусила губу и покачала головой. Склонившись, легко поцеловала Льефа в губы, силясь выразить то, на что ей не хватало слов. Решиться повторить то, что выкрикнула, когда думала, что Льеф не выживет, она не могла.

– Кена… – Льеф облизнул потрескавшиеся губы. – Я должен тебя освободить. На тинге.

Кена непонимающе смотрела на него.

– Если я умру, а ты останешься моей рабыней, – сказал он, – ты достанешься моей семье. Если так случится, Кена, беги на юг.

Кена рвано выдохнула.

– Если так случится, – сказала она, но голос её дрогнул, – я последую за тобой. Как рабы и наложницы древних времён следовали в костёр за своим царём.

– Не время для сказок, Кена…. – Льеф устало прикрыл глаза.

– Самое время, – упрямо сказала Кена, – потому что в сказках те, кто любит – находят друг друга. А я хочу найти тебя – даже за чертой.

Льеф снова посмотрел на неё и, приподняв руку, погладил Кену по щеке.

– Я люблю тебя, – сказал он, – мне жаль, что эта любовь была такой недолгой. Жаль, что я так мало смог тебе дать. Если бы у меня был другой шанс, Кена, я бы подарил тебе целый мир. И никогда не позволил бы стать рабыней.

Кена молчала, не зная, что сказать. Ей не нужен был мир, она хотела только одного: чтобы Льеф поправился и остался с ней в этом мире.

– Поспи, – наконец произнесла она, – я дам тебе отвар, что снимает боль. Тебе нужно больше спать, Льеф.

– Не хочу. Хочу успеть ещё немного побыть с тобой.

И всё же, несмотря на боль во вспоротой груди, через некоторое время Льеф погрузился в сон.

***

Когда в очередной раз рассвело, Кена подняла голову с плеча Льефа, протёрла глаза и села. Она увидела стройную фигуру Сигрун в паре шагов.

– Как он? – сухо спросила ведунья.

– Льефу лучше, – тихо и устало ответила Кена. – Он уже приходит в себя. Если бы ты только позволила ему…

– Я принесла лекарств, – перебила её Сигрун, – если сможешь переправить его в мою избу – я позволю вам остаться.

Кена благодарно кивнула, хотя за последние дни, проведённые почти без сна и еды, настолько устала, что не знала, как переправит куда-то хотя бы себя.

Сигрун присела на корточки возле раненого и провела ладонью над его губами. Льеф ещё дышал.

– За то, что я вам помогу, – сказала лекарка, разматывая повязку, которую наложила на рану Кена, – ты отдашь мне этот браслет, – она кивнула на обручье, всё ещё украшавшее запястье южанки.

Та опустила глаза. Она не любила это украшение, потому что с самого начала знала, что такой огромный кусок золота принесёт только беду. Но всё же обручье подарил ей Льеф, и Кена не смела принимать решений без него.

– Если останется на влажной земле – рана загноится, и он умрёт, – произнесла Сигрун жёстко.

Кена вскинулась и потянулась к браслету.

– Хорошо, – твёрдо сказала она.

Сигрун ушла, а Кена тем же вечером нашла тележку для угля и, устроив на ней Льефа, повезла к лекарской избе.

Едва переступив порог, Кена необычайно отчётливо вспомнила первые дни, которые здесь провела. Снова нахлынули на неё отчаянье и тоска по родным. Тёмные своды дома давили со всех сторон.

Но деваться некуда – Сигрун, безусловно, помогла бы Льефу лучше неё.

Устроив их на топчане у окна, Сигрун дала обоим еды – и почти мгновенно Кена уснула. Она много спала все последующие дни, а рану Льефа теперь обрабатывала Сигрун, и на хорошей еде и в тепле тот всё быстрее приходил в себя.

Теперь Льеф, открыв глаза посреди ночи после долгого дневного сна, подолгу смотрел на Кену, дремавшую у него на здоровом плече, и не знал, куда выплеснуть теснившуюся в груди любовь.

– Сердце моё, – шептал он и гладил Кену по щеке, а та во сне накрывала его ладонь рукой и прижимала ещё плотней.

Кена почти не отходила от него, лишь иногда Сигрун посылала её набрать травы для лекарств. Обычно в это время Льеф спал, но как-то случилось, что он проснулся, пока Сигрун меняла повязку. Несколько секунд следил за её руками, аккуратно наносившими мазь, а затем произнёс:

– Сигрун, прости меня.

Руки Сигрун дрогнули, и она отскочила назад, опасливо глядя на него.

– Прости, – повторил Льеф, – я бы отступил, если бы мог.

Сигрун сглотнула и на секунду прикрыла глаза, а потом снова посмотрела на него в упор.

– Я никогда не смогу простить тебя, Льеф. Ты отнял мою любовь и мою судьбу.

– Мне жаль.

– Никто больше не возьмёт меня в жёны, ты сам знаешь почему. Да я и не хочу никого. Только его…

Льеф облизнул губы. Никогда раньше он не знал жалости, но никогда раньше он и не причинял боли тем, кто был ему дорог.

– Рун не оставил мне выбора, – произнёс он медленно. – Он сказал слова, за которые я не мог его не убить. Таков закон.

– Оправдывай себя, – Сигрун сжала руку в кулак, – проклятье братоубийцы всегда будет преследовать тебя. Наказанием тебе станет ненависть тех немногих, кто тебя любил.

Льеф закрыл глаза.

– Я знаю, – сказал он. – Знаю, насколько сильна моя вина. Он был мой побратим. Там, где его кровь окропила землю – была и моя. Убивая его – я убил себя.

Наступила тишина.

– Почему ты помогаешь мне, если так ненавидишь? – спросил через какое-то время Льеф.

– Потому что никто больше не возьмёт тебя в дом.

***

Вернулась Кена, и разговор понемногу угас. Серые дни проходили один за другим, и хотя за окном расцветала весна, никто не чувствовал её – ни Льеф, потерявший брата, ни Кена, всё ещё боявшаяся потерять любимого. Ни Сигрун, потерявшая любимого. Ни Эрик, который одного сына потерял – а другого лишил себя сам.

В первую ночь месяца сбора яиц он выгадал момент, когда Сигрун собирала травы и осталась одна.

– В этом году никто не пойдёт в поход. Значит, следующая зима будет тяжела.

Сигрун вскрикнула от неожиданности, услышав его голос. Обернулась к конунгу и замерла.

– Многие умрут, – продолжил он.

– Ты пугаешь меня.

– Мне придётся делить – кто получит больше, а кто меньше зерна.

Сигрун перевела дух.

– Мне твои угрозы не страшны, Эрик. Вы не сможете без меня, вы всегда будете платить мне за то, что ваши воины лежат в моей избе.

– Может быть, и так.

– Я простая знахарка. Чем я тебя привлекла?

– Ты знаешь.

– Льеф, – устало сказала она.

– Мне нет покоя, Сигрун, – конунг шагнул к ней, – нет покоя с тех пор, как умер сын. Я не сплю и не ем. Двое было юношей в моём доме, которых я любил больше, чем себя. Теперь не осталось ни одного.

– Так впусти Льефа в дом, – всё так же устало сказала Сигрун. – Что ты хочешь от меня?

– Я не могу, Сигрун. Он убил сына, которого я любил.

Сигрун качнула головой.

– От твоего недуга нет лекарства, конунг. Как и от моего.

– Есть. И мы оба знаем его.

– Тебе оно не поможет. А я… не возьмусь за него.

Сигрун поклонилась.

– Прости, Эрик, мне нужно закончить зелье, пока не потухла луна.

Она отвернулась и пошла прочь.

– Подумай! – крикнул ей вслед конунг. – Никто, кроме тебя, мне не поможет.