Глава 17. Расплата

– Сигрун! Пс!

Сигрун вздрогнула, услышав голос, зовущий из темноты. На мгновение ей показалось, что это злые альвы пришли за ней.

– Кто здесь? – сухо спросила она, положив ладонь на рукоять ножа, и мужская фигура выступила из сумрака, закутанная в плащ.

– Ты решилась, Сигрун?

Сигрун повела плечом.

– Я всё тебе сказала.

– Тогда отдай его мне.

Сигрун колебалась.

– Не могу, – устало сказала она, – я обещала ему кров. И… он хочет с тобой поговорить.

– Мне не о чем говорить с убийцей моего сына, – свет луны упал на лицо конунга, и Сигрун поймала незнакомый, ледяной блеск в его глазах. Никогда она не видела первого из северян таким.

Конунг Эрик никогда не отличался жестокостью, хотя и умел строго блюсти закон. Однако к тем, кто был ему верен, он оставался справедлив и добр.

Теперь в глазах его блестело безумие, и если бы Сигрун не знала, зачем он пришёл – побоялась бы находиться рядом.

– Если не хочешь моего лечения – то прошу, оставь мой дом, – как могла спокойно сказала Сигрун. – Если же думаешь, что мои травы тебе помогут – то возможно, я что-нибудь подберу.

– Я не нуждаюсь в твоих отварах, женщина! Верни мне сына – если хочешь помочь!

– Не кричи, – ровно произнесла Сигрун, и в её глазах тоже блеснул холодный огонёк. – Колесо судьбы повернётся, и ты встретишь его опять – но берегись, конунг. Судьба не любит тех, кто ставит себя выше неё.

Конунг молчал.

– Оставь меня теперь, – закончила Сигрун. – Я должна закончить дела.

Эрик, скрипнув зубами, побрёл прочь, а Сигрун присела на корточки и продолжила собирать траву.

– Резеда… – пробормотала она. – Что ещё… она назвала ещё одну траву… ночница, да…

Оглядевшись, Сигрун сорвала с невысокого кустика несколько листков и убрала в висевший на поясе кошель.

Подняла глаза на луну и повторила, как научила её чужачка: «Льеф. Да наполнят тебя зимние холода».

Продолжая повторять этот короткий заговор, Сигрун двинулась домой.

***

Кена, как обычно, сидела на краешке топчана и дремала. Голова девушки лежала у Льефа на плече, а рука северянина чуть обнимала её.

Сигрун стало тошно. Ей было тошно каждый раз, когда она видела этих двоих, которые ценой жизни её любимого получили то, чего у неё никогда уже не будет.

«Льеф. Да наполнит твоё сердце зима», – повторила она и, взяв в руки ступку, принялась готовить «лечебный» отвар.

***

Дни шли за днями, и за окнами распускались первые цветы. Деревья шелестели листвой, и любой встал бы на ноги, какой бы тяжкой не была болезнь.

Но Льеф продолжал лежать. Кена видела, что боль возлюбленного день ото дня становится только сильнее, и не знала, как ему помочь.

Сигрун каждый день старательно меняла повязки и по новой наносила мазь. Мягкие пальцы её двигались аккуратно, не причиняя вреда – но Кена видела и то, что толку от их заботы нет.

Южанка исхудала в бесконечном наблюдении за Льефом и с трудом сдерживала слезы, глядя на его осунувшееся лицо.

– Льеф мой… – шептала она и гладила воина, всё реже приходившего в себя, по заросшей щеке.

Кена не могла понять, когда болезнь снова начала одолевать Льефа – ведь в первые дни он шёл на поправку, а потом будто перевесила другая чаша весов.

Льеф бесконечно звал Руна и обвинял себя в том, что сгубил его, а Кена знала, что отчаянье и ненависть порой бывают страшнее клинка.

– Перестань корить себя, мой милый Льеф, – шептала она, – толку нет, если хочешь – пусть буду я во всём виновата.

Но Льеф не слушал. Всё чаще отказывался пить и есть и словно бы звал к себе смерть.

Однажды, когда Кена поднесла к его губам плошку с травяным отваром, Льеф взметнул руку, и плошка, кувыркаясь, полетела на пол.

– Не буду! – рявкнул он, внезапно вернув голосу прежнюю силу. – Кена, дай мне спокойно отойти!

Кена стиснула зубы.

– Отойти, – медленно произнесла она, – и бросить меня?

Льеф молчал.

– Или не ты клялся, что мы вместе отправимся за грань?

Льеф закрыл глаза.

– Прости, – устало сказал он.

Кена медленно встала и взяла плошку с пола.

Она замерла, разглядывая уродливый знак, начерченный на дне – руну «Смерть».

– Кена, он съел?.. – Сигрун, вошедшая в избу, замолкла на полуслове, увидев, что Кена стоит с плошкой в руках.

Кена медленно подняла на неё взгляд. Глаза её были непривычно черны.

– Взгляни, – сказала она, и Сигрун не сразу узнала голос чужачки.

Но подошла.

– Что это? – спросила травница.

– Ты знаешь. Ты сама меня научила.

Сигрун вгляделась в знак.

– Но кто это начертал? – спросила она и перевела взгляд с плошки на Кену.

– Не знаю, – сказала Кена, – я никого не знаю здесь, кроме тебя.

– Ты же не думаешь, что я… – обида сменялась злостью в глазах лекарки. – Ну, это уж слишком, галльская колдунья. Я пустила вас в дом. Но, видимо, следовало бросить умирать.

– Прости, – Кена отвела взгляд.

– Что здесь произошло? – требовательно спросила Сигрун.

– Он отказывался пить и уронил чашку на пол.

– Ладно, – Сигрун вздохнула, – я принесу ещё. А эту разбей. Не нужна мне в доме проклятая вещь.

Кена в задумчивости опустилась на топчан. Через несколько минут Сигрун принесла новую миску, и южанка благодарно кивнула.

Лекарка удалилась, а Кена приподняла миску, рассматривая дно. Затем опустила и принюхалась, пытаясь определить, какие травы входят в состав – всё было хорошо. Только после этого она поднесла чарку Льефу к губам.

С тех пор она проверяла всю еду и однажды, учуяв запах ночёвки – растения безвредного, но часто добавляемого в магические отвары, вылила содержимое плошки за окно.

Льеф к тому времени настолько вымотался, что ни о чём с ней не спорил. Кена никак не могла понять, идёт он на поправку или нет. А однажды вечером в дверь постучали – но вошла не Сигрун. Она бы и не стала стучать. На пороге появился конунг, закутанный в мягкий шерстяной плащ.

Льеф заставил себя открыть глаза. Он внимательно смотрел на Эрика и молчал. Конунг тоже ничего не говорил.

Кена обшарила комнату глазами – ей было неуютно в перекрестье этих взглядов, и она чувствовала, что кто-то должен начать разговор.

Взор её упал на оставленную Сигрун у кровати больного чашу с водой.

– Мы приветствуем тебя, конунг, испей с нами из одной чаши, если пришёл с миром.

Кена взяла чашу и с поклоном поднесла конунгу.

Тот, поколебавшись, сделал глоток. Затем осушил остаток залпом – с дороги у него пересохло горло – и со стуком поставил чашу обратно на стол.

– Приветствую тебя… – хрипло произнёс Льеф. – Мой названый отец.

– Ты потерял право называть меня так.

Льеф замолк.

Конунг шагнул вперёд.

– Я пришёл посмотреть тебе в глаза, убийца Руна.

– Зачем?..

– Хочу знать, сын рабыни, которого я приютил и который предал мой дом – рад ли ты, что жив?

Льеф устало опустил веки.

– Нет, – тихо сказал он.

Но Эрик по-прежнему не находил покоя.

– Я вложил в твои руки меч, – сказал он и, взявшись за рукоять меча, лежавшего у топчана Льефа, отбросил его в сторону, – мой кузнец выковал его для тебя.

Льеф молчал. Снова открыв глаза, он просто смотрел на своего палача.

– Я приказал изготовить для тебя доспех! – не находя ответа на свою ярость, Эрик повысил голос. Схватил в руки панцирь Льефа, лежавший тут же, и замер, увидев в сквозной дыре на груди зияющую на подкладке руну. – Колдун! – выдохнул он, поднимая ошарашенный взгляд на Льефа.

Льеф ничего не понимал, а у Кены вышибло воздух из лёгких.

– Это не так! – с трудом выдавила она. – Это не он начертил, это я!

Льеф с неожиданной силой рванул её на себя и зажал рот рукой.

Эрик переводил взгляд с одного на другую.

– Как низок ты, Льеф, сын Хальрода… – конунг замолк, впервые в жизни не находя слов. – Как низок ты… приказал своей рабыне использовать против побратима колдовство. Даже так, тайными знаниями, ты не решился сразиться с ним сам!

Льеф молчал, не зная, что сказать.

Эрик хотел отшвырнуть панцирь, но тут же одумался и прижал его к груди, точно опасаясь, что кто-то попытается вырвать его из рук. Попятился.

– Эрик, это ложь! – в последний раз попытался возразить Льеф, но конунг давно его не слышал.

– Я соберу тинг, – пробормотал он словно в бреду, – будьте вы прокляты, Льеф и его рабыня, и ведовка Сигрун, что ему помогала. Пусть вечно сердца ваши полнит та боль, что наполнила моё. Жизнь Руна не оплатишь серебром.

***

Вопреки ожиданиям Кены, визит Эрика взбодрил Льефа. Он стал меньше спать и, хоть и выглядел обеспокоенным, казался теперь более здоровым и живым.

Кена всё ждала, когда же Льеф захочет наказать её, и долго ждать не пришлось. Льеф сдерживался до вечера. Всю ночь не спал, а наутро, едва Кена, лежавшая на его плече, открыла глаза – встретилась взглядом с холодными голубыми глазами.

– Зачем ты это сделала? – спросил Льеф.

Кена молчала и испуганно глядела на него.

Льеф поджал губы и прижался к её лбу лбом.

– Зачем ты это сделала, чужачка… – почти умоляюще прошептал он, но Кена всё не отвечала.

– Что теперь будет? – всё же спросила она через время. – По закону ты должен отдать меня конунгу, чтобы он учинил надо мной расправу?

– А ты словно бы и не боишься этого совсем?

– Нет, не боюсь. Я ещё осенью должна была умереть. Я только хочу, чтобы ты выжил, вот и всё.

– Я тебя не отдам. Я отвечаю за тебя как господин. Если бы он попросил виру – я бы заплатил. Он мне как отец, Кена, можешь понять?

– Я понимаю, – прошептала Кена и отвернулась, – я лишила тебя всех. Сначала брата, а теперь и отца. Может, всё же лучше выдать меня, а, Льеф?

– Никогда.

Льеф прижал её к себе.

– Тогда что будет теперь? – спросила Кена.

Льеф молчал. Он не знал.

Ответ пришёл через несколько дней. Все эти дни Льеф выспрашивал Сигрун про тинг, но та оставалась мрачна.

– Как только встанешь на ноги – покинь мой дом, – сказала она. – Не хочу из-за тебя рисковать.

Льеф кивнул.

– Я уйду раньше, – сказал он и посмотрел на Кену, – собери нам лекарств, и на рассвете мы оставим избу. И Сигрун… – лекарка собиралась уходить, но Льеф поймал её ладонь, и она обернулась. – Спасибо за всё.

Сигрун вырвала ладонь. Её снова наполнило то неприятное чувство, которое она испытывала всегда, когда видела счастье этих двоих.

Но им не суждено было встретить рассвет в лекарской избе. Серебристый диск луны затопили облака, и ночь была темна. Льеф по обыкновению не спал и всё рассматривал лицо Кены на своём плече.

– Я люблю тебя, – прошептал он, как шептал иногда в эти дни.

И потому, полный горестных мыслей, он не расслышал крики вдали и не понял, кто и зачем кричит.

Только когда за окном замелькали огни, а воины Эрика окружили избу, Льеф догадался, какое решение принял тинг.

Он растолкал Кену и, когда та раскрыла сонные глаза, приказал:

– Быстрее. Набери в мешок еды и уходи.

– Что?!

– Ты слышала меня.

***

– Сигрун! – уже слышался голос Эрика за окном. Он стоял перед входом в избу, и пламя факела освещало его лицо.

– Что?!

Лекарка распахнула дверь и, удерживая в руках нож, замерла на пороге.

– Преступники должны быть наказаны. Дом, что укрыл их, будет сожжён.

Глаза Сигрун загорелись злостью.

– Ты спалишь мою избу, конунг? После всего, что я сделала для твоих сыновей?

Она вытянула руку и обвела пальцем кольцо столпившихся кругом людей.

– Вы все. Кто из вас не лежал в моей избе? Кто не приходил ко мне за зельем, чтобы снять головную боль? Кто не просил у меня руну, чтобы зачаровать доспех? И теперь вы явились ко мне с огнём?

– Ты можешь уйти, – примирительно произнёс один из бондов, пришедших с Эриком, – Льеф не муж тебе, не брат и не отец. Ты не должна за него отвечать.

– Но вы пришли сжечь мой дом, – на губах Сигрун заиграла злая улыбка. Ей не было страшно. Любой страх улетучился из её груди в то мгновение, когда душа Руна покинула тело.

– Таков закон, – ответил другой бонд и тоже выступил вперёд.

– Так знайте же! – шаль Сигрун взметнулась вверх подобно языку пламени, когда она снова воздела руку и начертила в воздухе руну ненависти. – Что будет проклят всякий, на чьих руках окажется моя кровь. Что будет вечно скитаться в мире людей, потеряв дорогу в царство богов, тот, кто отважится первым бросить факел в мой дом!

Наступила тишина. Никто не желал теперь выходить вперёд, все до одного бонды поверили её словам.

А затем оставшиеся в доме услышали гортанный выкрик Эрика – и тут же полный боли и ненависти женский вопль. Факел Эрика первый пересёк очерченную рукой Сигрун черту, и головня угодила ей в лицо.

– Будь ты проклят! – прокричала она. – Будь ты проклят, конунг, который не знает верности и убивает своих детей!

Льефу, кое-как поднявшемуся с кровати, удалось добраться до неё и затащить в дом, а Кена тут же захлопнула дверь.

– Что теперь? – спросила она.

– Мешок, – приказал Льеф.

Ответственность за женщин придала ему сил.

Факелы летели к избе один за другим.

Усадив подвывавшую от боли Сигрун на пол, Льеф принялся отбрасывать с пола шерстяные ковры, отыскивая вход в подземный дом – северянин знал, что найдёт его, потому что именно так Рун проникал в избу, он рассказывал об этом.

Наконец, обнаружив люк, ведущий под землю, Льеф распахнул его и первой втолкнул внутрь Кену, державшую в руках мешок с едой. А потом попытался ухватить Сигрун за плечо, но та отбивалась, как могла, и сорванным голосом продолжала нашёптывать проклятья.

– Будьте вы прокляты… – бормотала она. – Будьте прокляты, Рун, Кена, и Льеф. Будь проклят и ты, Эрик, что их не уберёг.

Пламя танцевало на топчанах, а голоса палачей за окнами затянули погребальную песню, обращённую к богам.

Наконец Льефу удалось ухватить Сигрун поперёк туловища и затолкать в открывшийся проём. Он спрыгнул туда же и захлопнул люк, а в следующую секунду пламя заплясало и на нём.