Глава 31

Из санчасти мы с Веней выписывались в один день.

Венечка и раньше редко проявлял дружелюбие, поэтому я не сильно удивлялась его необщительности. Мы с ним не перекинулись и парой слов, пока лечились. Я поймала откат, и меня даже допрашивать не могли. Я пялилась в потолок, оглушенная произошедшим, и не реагировала на раздражители. Правда, отпустило быстро. Организм привыкал к состоянию вечного стресса.

Полагаю, что и Венечка испытывал нечто подобное. Он отомстил за смерть сестры и, в каком-то смысле, потерял жизненную цель. И зачем ему в таком состоянии я? Я же для него гештальт, что он никогда не сможет закрыть.

Так что я Венечку понимала, и общество свое ему не навязывала. Жив остался — и слава Богу.

Но в день выписки мы все же встретились в холле.

— Как ты? — Венечка заговорил первым.

— Спасибо, уже лучше, — ответила я. — А ты?

Он поморщился.

— Наверное, хорошо.

— Это пройдет, — сказала я.

— Думаешь? — усомнился он.

— Знаю наверняка.

Я не стала добавлять, что он убил не человека, а перерожденного. Первую встречу со смертью нужно пережить самому. Живчики из Испода, убитые при прорыве, не в счет. И это я тоже знала наверняка.

— Жизнь продолжается, Веня, — добавила я.

— Жизнь… — повторил он эхом. Потом встрепенулся. — Ты кого-то ждешь? За мной приедет дядя, могу подбросить.

— Меня Матвей заберет. Веня, после того как допросы закончатся, я хочу собрать всех наших. Ты придешь?

Он хотел отказаться, я это ощущала. Я почти услышала его твердое «нет».

— Позови, если буду нужен. Я приду, — сказал он.

— Куда тебя отвезти? — спросил Матвей, когда мы сели в его машину.

— В общежитие, — ответила я.

Возвращаться в квартиру, подаренную «дедушкой», не хотелось. Пока валялась на койке, сообразила, отчего Эйс ощущался, как дедушка Морозов. Он и был им. Не настоящим Борисом Васильевичем Морозовым, а тем человеком, с которым я познакомилась в подвале гимназии. Скорее всего, наследство настоящее, но… Не хочу. Там пусто. Ваня все еще в Кисловодске. Он хотел вернуться в Петербург, но я его отговорила. Пусть еще немного поживет у ведьм.

Но отчего Матвей спросил, куда отвезти? Разве есть варианты? Вряд ли он подумал об общежитии академии.

— Дядя Саша так и сказал. — Матвей удовлетворенно кивнул. — Ты не захочешь к себе.

— И куда мы едем?

Он свернул в противоположную от академии сторону.

— К дяде Саше домой. Поживешь у него, пока Сава не вернется.

За меня опять все решили. Вот только спорить не хотелось даже из вредности.

— Его… надолго?

Я ничего не знала о Саве. Александру Ивановичу некогда было меня навещать. Ко мне никто не приходил. И с Матвеем мы увиделись впервые после схватки в подземелье.

— Нет, — ответил Матвей. — Еще три дня, кажется. И то, это чистая формальность. Устав он нарушил, но обстоятельства учли.

— А как оно… вообще? — спросила я. — До меня новости не доходили. Александр Иванович сказал, что с нашими все в порядке. Это все, что я знаю. Это правда?

— Правда. — Матвей кивнул. — В день твоей свадьбы нас всех расставили по ключевым постам, под чужими личинами. Никто не знал, когда начнется… и что именно начнется. Это оказалось верным решением, я хоть чем-то смог тебе помочь.

— Да, я тебя почувствовала, — согласилась я.

— У нас были артефакты, блокирующие ментальное воздействие. Хорошо, что ты не сопротивлялась до подземелий.

— Сообразила, что нужны доказательства.

— Я не мог сразу врубить маяк, его могли засечь. Поэтому помощь задержалась.

— Может, и к лучшему, — вздохнула я. — Так и вторую нежить уничтожили сразу, а не отлавливали по всему Исподу. Кстати, есть официальная версия смерти их величеств?

— О, это интересно, — оживился Матвей. — Поначалу пытались выдать их смерть за несчастный случай, но правдоподобной версии придумать не смогли. Потом наследники стали требовать, чтобы все обставили, как покушение, и назначили виновных. Мол, нельзя народу объявлять, что ими правила нежить. Но эсперы на сделку не пошли, их поддержали ведьмы и совет семи боярских родов.

Еще бы бояре не поддержали! В этом замешаны отпрыски Шереметевых, Головиных, Бестужевых, Бутурлиных, Аксаковых. Лопухины и Вельяминовы определенно в меньшинстве.

— У деда все под контролем, — добавил Матвей. — И он говорит, что время Романовых подошло к концу.

— И кто же будет следующим императором? Твой дед? — усмехнулась я.

— Вряд ли, — серьезно ответил он. — Грядут перемены. Власть перейдет к совету. Император, если и останется, то без прав и без влияния.

— Конституционная монархия?

Матвей кивнул.

И когда я все пропустила? Строй в государстве не меняется в один миг. Хотя, конечно, живчик с личем знатно расшатали трон. После такого и революция не нужна, все можно решить мирным путем. Вот только сомневаюсь, что наследники Всеслава согласятся с таким поворотом.

С другой стороны, кто их теперь поддержит? Эсперы клялись в верности государству и императору, но не его наследникам. Ведьмы… О, те тоже не на стороне Романовых.

Карамелька прыгнула мне на грудь, едва я переступила порог. Она облизала лицо и возмущенно запищала, когда я стиснула ее в порыве чувств. Вот уж кто уверен в том, что поступил правильно. Я ведь отправила Карамельку к Ване, а она помчалась за Савой. Но моя химера — не простая зверушка. Она — мое сокровище!

Матвей рассказал, что Глафира и Мишка остались в Кисловодске. Кто-то должен следить за порядком и помогать следствию, там не хватало рук. Разумовского перевезли в Петербург, в тюремную крепость.

Саня накормил нас обедом, и Матвей стал прощаться.

— Увидимся позже, сестренка. У меня тоже есть дела. А ты отдыхай, пока есть возможность.

— Александр Иванович хоть ночевать домой приходит? — спросила я.

— Кто ж его знает. Но сегодня, думаю, придет. Он же знает, что ты тут. — Матвей определенно колебался, собираясь мне что-то сказать. И все же решился. — Яра, прости, если лезу не в свое дело…

— Говори, — попросила я.

— Мне кажется, что ваши с дядей Сашей отношения переросли в нечто большее, чем наставник и ученица?

— Не знаю, — честно ответила я. — То есть, я только за себя могу ответить. Он для меня… как отец.

— Почему ты не скажешь ему об этом?

— Да как-то пыталась. Кажется. А как об этом говорят? Он ведь старше. Разрушить невидимую стену — не его право?

— Ты усложняешь, — сказал Матвей. — Я никогда не назову его дядей при посторонних, в официальной обстановке, и это нормально. А ты даже наедине со мной зовешь по имени и отчеству.

— У меня нет права на что-то иное, — возразила я.

— Уверена? — настаивал Матвей. — А мне кажется, что дядя Саша давно дал тебе такое право.

Я ничего не сказала Матвею, но он меня разозлил. Почему он считает, что знает о наших с Александром Ивановичем отношениях больше, чем мы сами? Но злиться на Матвея долго невозможно, даже когда его нет рядом. Вот уж кому я давно отдала все права старшего брата, так это ему. Пожалуй, с нашей первой встречи в больнице.

«Мультики идешь смотреть?»

Нет, еще раньше, когда Матвей встал на мою защиту.

«Она не брала. Я все видел и слышал».

Матвей имеет право делать мне замечания. И что, если он прав?

В том, что Александр Иванович явится домой, зная, что я вернулась из санчасти, Матвей точно не ошибся.

— Подлечилась? Отлично, — бодро сказал Александр Иванович. — Завтра за работу.

Он ужинал, а я сидела напротив, подперев голову рукой. Темные круги под глазами, неестественная бледность, эмпатически ощутимый недосып. Хорошо, что меня выписали, он хоть поест и поспит нормально.

— Разумовского уже допросили?

— Молчит, — усмехнулся Александр Иванович. — Заявил, что говорить будет только в твоем присутствии. Так что ждали тебя. — И повторил: — Завтра за работу.

— А вы помните, что я не могу свидетельствовать против него? Ведь я его жена.

— В этом нет необходимости. И допрашивать его ты тоже не будешь. Только сидеть и слушать.

— Он не из вредности, — сказала я. — Он обещал, что я все узнаю. Хочет сам рассказать.

— А то я не понял.

— Кто такой Эйс? Вы узнали?

Александр Иванович помрачнел.

— Знаешь, что такое «эйс»? — спросил он.

— Подача навылет. Это такой удар в теннисе. Есть связь?

— Есть ощущение, что это очень удачный… эйс. Мы не смогли отбить эту подачу. Вся надежда на показания Сергея. Но ему нет смысла копать себе могилу.

— Он ее уже выкопал, — вздохнула я.

Я решила пока не говорить о дочери Разумовского. Не сейчас. Это ни на что не повлияет.