Глава 30

– Это уже после развода было. В тот день, когда я у вас… ночевала, – Зоя спотыкается на последнем слове, будто признаётся в чём-то постыдном. – Утром приехала домой, а они как-то открыли квартиру и ждали меня.

Я снова ощущаю болезненный укол совести за своё поведение в то утро, но глушу его – меня больше беспокоит визит отца к Зое.

Любопытно замечание относительно несанкционированного проникновения в квартиру. В этом весь Мезецкий – уверенный в своей безнаказанности и праве распоряжаться жизнью дочери, готовый идти по головам. Уже заранее готовлюсь услышать об очередной его мерзости…

– И? Что дальше? Что он тебе сделал?

– Ну… Папа сначала сильно ругался из-за развода и вообще… Я ведь подвела его. А потом мне дали подписать какие-то бумаги. Я не видела, что там… – Зоя рассказывает сбивчиво и неохотно. Догадываюсь, что ей не хочется обсуждать со мной своего отца.

– Как это? Почему не видела?

Злюсь… Женщины часто безответственно подписывают документы не глядя, а потом попробуй оспорить…

– Я упала перед этим и ударилась головой. Мне было нехорошо…

– Что? Упала или он тебя ударил?

К горлу подкатывает знакомая изжога. Как же я ненавижу этого человека! Даже после смерти… Наверняка он такой же абьюзер, как и Орлов, поэтому он и не видел ничего страшного в побоях дочери. И жена его привыкла к такому отношению мужа, смирилась сама и Зою уговаривала. Извращенцы…

– Папа мне только пощёчину дал, а я отшатнулась и сама упала.

Жесть. Он её ударил. Представить невозможно, чтобы отец бил взрослую дочь по лицу. Это настолько чудовищно и аморально! А Зоя его оправдать пытается…

– Я потом подумала и поняла, что это были документы по прииску. Видимо, я подписала передачу Эльвире, и она сразу вышла за Орлова замуж вместо меня. Они всё быстренько провернули и с разводом, и с этим новым браком…

– А с головой твоей что? – не нравится мне описанная ситуация. Не удивлюсь, если она пытается смягчить её для меня. Если Зоя не видела и не понимала, что подписывала, то удар мог быть очень сильным и опасным.

– Алёна отвезла меня в больницу, сказали, что сотрясение, и оставили у них на несколько дней лечиться. Теперь уже ничего не болит, всё давно прошло, – последнюю фразу торопливо добавляет, будто опасается, что я буду её ругать.

– Ничего себе… – у меня нет слов.

Мезецкому на всех было плевать – и на мою маму, и на собственную дочь… Даже любимицу Эльвиру он принёс в жертву своей алчности. И никакой вины не испытывал за собой, иначе не оставил бы Зою без копейки денег.

Получается, что когда я приходил к Зое домой и искал её, она была в больнице, и Алёна об этом знала? А меня обманывала, что не в курсе… Гадина. Терпеть не могу такое наглое враньё. Хорошо, что я не знал этих подробностей, когда разбирался с ней, иначе мог бы не удержаться и ненароком придушить…

Чем она отличается от тех хищниц, которые нанимают меня, чтобы лишить мужа последних штанов? Мотивы Алёны я понимаю – она решила, что я прекратил наши отношения из-за Зои. Ещё и скандал из-за этого закатила. На что надеялась? Я редко меняю свои решения, и она за годы знакомства должна была это запомнить.

Едем в гостиницу, обедаем в номере, после чего отправляю Зою отдыхать. Между нами глухой стеной стоит неловкость. Её не было даже в ту ночь в моей квартире, хотя мы оба по-своему волновались.

Зоя стесняется меня и чего-то боится. Я же под прессом вины за прошлые ошибки никак не могу выбрать правильную стратегию поведения с ней.

Всё осложняется тем, что поздно вечером я посажу её на поезд – и мы снова расстанемся на неопределённое время. И это – совсем не то, чего мне хотелось бы. Испытываю потребность видеться с ней чаще, помогать, заботиться. Как бы Зоя ни пыталась демонстрировать самостоятельность и независимость, сейчас она очень уязвима и нуждается в помощи.

Наблюдаю за ней спящей. Любуюсь. Никогда не встречал более совершенной женщины.

В комнате полумрак. Темнеет всё ещё очень рано.

Кровать в номере одна. Устав сидеть, раздеваюсь и забираюсь под одеяло. Придвигаюсь вплотную к Зое, прижимаюсь грудью к её спине. Она спит на боку, свернувшись калачиком.

Кладу руку на живот поверх одежды. Никогда в жизни не щупал беременный живот. Испытываю щемящее чувство благоговения. Ладонью ощущаю едва заметные колебания. Набираюсь наглости и забираюсь под майку, чтобы коснуться обнажённой кожи. Слегка поглаживаю, балдею от ощущений. Где-то там прячется маленький человечек.

Словно услышав мои мысли, житель живота пинает меня. От неожиданности я вскрикиваю:

– Ничего себе!

Толчок повторяется. Зоя просыпается и накрывает мою ладонь своей, но не отталкивает.

– Он всегда так сильно пинается? – шепчу, приподнимаясь на локте и заглядывая вперёд.

– Это она, девочка…

– Девочка? – повторяю, будто пробую слово на вкус. Внутри разливается волна тепла, нежности и восторга. – Круто…

Малышка снова топает ножкой. Меня скручивает непередаваемыми ощущениями.

– Я хочу сделать генетический тест, – выдаю под влиянием затопивших меня эмоций.

– Делайте, – шепчет Зоя в ответ как-то безразлично.

– Неужели тебе неинтересно? Или ты знаешь заранее результат?

– Знаю, конечно, – кажется, она улыбается.

– На сто процентов?

– Естественно. Без вариантов.

– В смысле?

– В смысле, что альтернативы нет.

Я пытаюсь вникать в то, что она говорит, но очень боюсь вложить в слова неправильный смысл и исказить жизненно важную информацию.

– То есть она – моя дочь? – переспрашиваю задыхаясь, густо приправляя интонацию страхом и непонятно откуда взявшейся неуверенностью в себе.

– Да, – звучит как контрольный выстрел в голову, полный нокаут.

Я этого ожидал. Знал. Хоть и не было уверенности на сто процентов. Но одно дело, когда только подозреваешь, а другое – когда узнаёшь напрямую, что человечек, сидящий пока внутри живота и топающий оттуда ножкой мне в ладонь, – мой ребёнок, моя дочь... И не существует никаких других трактовок.

Сбивает с ног. Будто наваливается десятиметровая волна, и я перед ней бессилен. Стихия подхватывает меня и крутит как щепку. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни понять, где дно, а где поверхность со спасительным воздухом.

Я никогда не думал, не планировал, не представлял себя отцом… Дети казались мне чем-то далёким и обязательно чужим. Но… Скоро на свет появится малышка, которая является продолжением меня, она создана из моих клеток, то есть, по сути, это и есть я, часть меня, только в отдельной оболочке…

А ещё она будет частью Зои. И эта мысль окутывает моё холостяцкое сердце особым теплом и нежностью.

И я, кажется, безумно рад этой новости…

– Зойка, почему ты мне сразу не сказала? – дышу ей в шею и поглаживаю живот, в котором живёт моя малышка.

– Зачем вам?

Это её “вам”, а не “тебе” режет по нервам. Почему-то раньше оно меня не коробило, а сейчас звучит совершенно нелепо и откровенно раздражает.

– Как это зачем? Ты считаешь, что я не заслужил узнать, что у меня будет ребёнок?

Обида. Сожаление. Недоумение и ещё много всего, гремучая смесь эмоций…

– Я подумала, что я – совсем не та женщина, от которой вы захотите ребёнка. Вернее, я – последняя женщина на земле…

Из её глаз выкатываются слёзы, и я мечусь в поисках правильных слов, которые успокоят её и построят между нами мостик. Я понимаю, о чём она говорит – о своём отце и смерти моей мамы. Но выбор для меня очевиден. Сейчас уже абсолютно однозначен. Мне очень жаль, что пришёл к нему я только теперь. И я произношу вслух как клятву:

– Глупости… Есть ты, я и наша дочь, а всё остальное неважно. Только это для нас имеет значение.

Я должен был понять это раньше и не совершать ошибок. Или, по крайней мере, не пускать ситуацию на самотёк при нашей прошлой встрече. Я должен был догадаться, что прячется за её словами: “Он не может быть вашим, как минимум потому, что он – внук моего отца, человека, который убил вашу маму…”

Увы, я сделал то, что сделал. И готов работать над ошибками, даже если мне будет непросто.

Слегка поворачиваю Зою к себе. Нависаю над ней. Глаза в глаза.

– Мне очень жаль, что я тебя обидел. Я всё исправлю. Верь мне, – произношу ещё одну клятву. – Я вас с дочкой не оставлю.

Сейчас все прошлые сомнения кажутся полной ерундой. Какая разница, кто отец женщины, которая мне очень нравится и носит моего ребёнка? Тем более, если семья фактически отказалась от неё.

Осторожно касаюсь губами слёз, стекающих по её щекам, и слизываю их. Не хочу, чтобы она плакала…

Кожа у неё мягкая и тёплая. Каждое касание вызывает волнение. Мой организм игнорирует то, что у нас сложный и важный разговор, и отзывается на первобытные инстинкты.

Постепенно перемещаюсь к губам. Они немного солёные, но от этого не менее сладкие. Самые восхитительные губы, которые мне доводилось целовать. Я помню их на вкус, помню, как горячо Зоя отзывалась на мои поцелуи.

Она встречает меня настороженно, но почти сразу включается в чувственную игру языками. Слюна смешивается и генерирует сотни мурашек, которые по горлу попадают в лёгкие и щекочут изнутри грудную клетку, усиливая непреодолимый восторг. Я захлёбываюсь им и окунаюсь всё глубже…

Задираю майку и отодвигаю мягкий бюстгальтер, освобождая себе доступ к груди. Она немного увеличилась, но по-прежнему помещается в ладонь, словно создана специально для моих ласк. Не вижу её, но очень красочно воссоздаю по памяти округлую форму и призывно торчащие соски. Разрываю поцелуй, перемещаюсь губами к груди и аккуратно обвожу языком светло-коричневую горошину. Всасываю, не переставая ласкать другую грудь ладонью. Я помню, как Зое нравилось… Она тихонько стонет, и я почти теряю голову.

Трусь членом о её бедро. Готов кончить даже без прямого контакта. Пробираюсь рукой под трусики. Зоя отодвигает ножку, будто приглашая меня. Где взять выдержку, чтобы справиться с животными инстинктами?

Она там горячая и очень мокрая. Смачиваю пальцы её соками и ласкаю между складочек. По участившемуся дыханию и тихим стонам понимаю, что на верном пути. Я хочу, чтобы она кричала от удовольствия и забыла это чёртово “вы”...

Целую её, целую. Высасываю между нами воздух, лижу языком, дурею от вкуса её слюны. У меня было много женщин. Но ни с одной ещё я не сходил от поцелуев с ума.

Зоя меня хочет – в этом нет сомнений. Если бы я не чувствовал её желания и отклика, то, клянусь, выдержал бы как-то и даже не заикнулся о сексе. Но мозг заволакивает туман, и я шепчу ей в губы:

– Зайчонок, моя самая красивая девочка. Дурею от тебя, хочу тебя… Дико… Можно? Я буду очень осторожным…

Почти милостыню прошу. Между нами столько недосказанного и непонятного, скопившиеся обиды и предстоящее новое расставание. Она глубоко беременна, и я даже не знаю, разрешают ли врачи заниматься сексом на таком сроке. Безопасно ли это? Но упрашиваю так, будто от этого зависит моя жизнь.