Глава 6

В темноте мелькнуло что-то маленькое, шустрое — не то собака, не то кабан, но... не похоже. Слишком быстрое. Слишком... странное. Оно исчезло в высокой траве и затаилось, не издавая даже шороха.

— Кыш! Убирайся! — стучу ногой по траве, куда скрылось существо.

Сердце колотится, как бешеное. Я наклоняюсь ниже, пытаясь разглядеть следы, но трава слишком густая, а лунного света не достаточно.

— Кто же ты такой?.. — шепчу, вздыхая.

Тишина. Только ветер шелестит листьями. Но мне кажется, что оно наблюдает за мной. Где-то там, в темноте, между стеблями, пара глаз всё ещё неотрывно смотрит на меня.

Долго стоять и выжидать неизвестности я не стала, а пошла спать. Вряд ли девочкам угрожает опасность, раз неведомый зверёк так испугался меня. Всё, что от него осталось в качестве напоминания о себе — пара неглубоких царапин на моей лодыжке.

Засыпаю после своего короткого приключения быстро, видимо, отдав на эту странную ночную встречу свои последние эмоциональные силы.

А утро в лесу наступает тихо, будто сама природа боится нарушить благостную тишину. Сквозь тонкую ткань палатки пробивается серебристый свет — неяркий, рассеянный, как будто лес окутан лёгкой дымкой. Воздух пахнет хвоей, влажной землёй и чем-то сладким — похоже на цветы.

Но идиллия нарушается, как только покидаю палатку.

Там, где вчера стояла Буханочка, теперь пустота. Ни следов копыт, ни обрывков уздечки. Только слабый след на мху — будто она долго топталась на месте, раздумывая, прежде чем покинуть нас.

— Буханка? — тихо зову её, делая шаг вперёд. — Буханка, где ты?

Ответа нет. Только ветер прошуршал в кронах, и вдалеке прокричала птица, чей громкий голос разбудил Еву.

Она выбирается из палатки, зевая, но, увидев пустое место, сразу в миг проснулась окончательно.

— Где лошадь? — спрашивает она, оглядываясь. — Агата, где Буханка?

Мила выползает из палатки последней. Она уже всё услышала и поняла, что случилось, так что сжала губы и сказала тихо:

— Может, ушла. Кот тоже всегда уходит... А потом возвращается.

— Лошадь это не кот! Не ушла, — нервничает Ева. — а пропала!

Мила всхлипнула, потом ещё раз. И вдруг разрыдалась — тихо, в голос, как плачут дети, когда боятся, что их накажут за слёзы.

— Мы не сможем у-уйти, тянет она сквозь плач, — мы не найдём дорогу... Я хочу домой!

Я шагнула к ней, присела и обняла, стараясь не показывать собственную озадаченность и тревогу.

— Всё будет хорошо, — говорю ровным голосом. — Я знаю, что делать.

— Правда знаешь? — в голосе Евы надежда.

— Слушайте меня, — говорю мягко, но твёрдо. — Мы не одни. Мы на своей родной земле, и она нас не бросит. Я знаю, где здесь лучшие ягодные поляны, и у меня ещё есть запас булочек и яблок. Буханочка важна, но мы сильнее, чем кажется. Договорились?

Мила кивнула, всхлипывая в моих руках.

Бегло осматриваюсь по сторонам. Где-то там, за туманом, между деревьями, могла бы быть Буханка. Но нет ни ржания, не стука копыт, не взмаха густой гривы — ничего.

Втроём мы осмотрели наш импровизированный лагерь, так и не найдя следов беглянки. Тогда я решаю пригласить детей к завтраку, и мы вновь рассаживаемся на поваленное дерево у остатков вчерашнего костра.

— А вдруг лошадь не вернётся, — говорит Ева тихо, вызывая настороженный взгляд у своей младшей сестры.

— Мы справимся даже без неё, — успокаиваю. — Обещаю. За мной прибудет муж, и он нас вызволит отсюда.

— Надо идти дальше искать Буханку, — подаёт Мила идею.

— Далеко уходить не будем, — отвечаю ей. — А иначе запутаем Буяна, если будем постоянно менять своё местоположение. Ещё и устанем.

Дальше едим молча. Только птицы поют, да ветер шевелит листву. Ева облизывает пальцы, Мила задумчиво крошит крошку на землю «для лесных мышек», как она сказала.

Когда завтрак закончился, встаю и подхожу к палатке.

— Хотите покажу, как она складывается? — спрашиваю сестёр, касаясь центральной петли.

Они ещё вчера вечером упрашивали меня об этом, когда увидели её странное волшебное появление. Но им хотелось увидеть и исчезновение палатки, а сейчас как раз самое время, чтобы отвлечься от тревог.

— Хотим! — кричат хором, подбегая ко мне.

Тяну нужную петлю, и ткань под моими пальцами задрожала. Сначала медленно, как будто зевая, потом стремительно. Палатка начала сжиматься, складываться внутрь себя, словно её затягивало в невидимую воронку. Стойки растворились в воздухе, верёвки втянулись, как нити в иголку.

Через мгновение на земле остаётся только крошечная горошина, размером с ноготь мизинца. Под восхищённые взгляды детей я поднимаю её и кладу в маленький кожаный мешочек на поясе.

— Готово, — говорю. — Правда волшебно?

Мила смотрит, широко раскрыв глаза.

— Я хочу так научиться, — говорит она.

Ева согласно кивнула, впервые за утро чуть улыбнувшись.

— Научитесь, — говорю им. — А пока — идём. У нас на сегодня есть дела!

***

Солнце уже поднялось выше, и лес проснулся окончательно. Птицы перекликаются в кронах деревьяев, будто передают друг другу утренние вести, а под нашими ногами хрустит прошлогодняя листва, перемешанная с остатками того, что осталось после страшного боя — мусорная крошка, щепки...

Я иду впереди, за мной Мила, а следом Ева, замыкающая нашу троицу.

— Я помню это место, — говорю, останавливаясь у старого толстого пня, покрытого мхом и лишайником. — Когда я была почти такой же, как вы, мама приводила меня сюда. Говорила, что земляника здесь растёт не просто так. Что она помнит тех, кто к ней приходит с добром.

— А если прийти с плохим? — шепчет Мила, оглядываясь.

— Тогда ягоды просто не покажутся, — улыбаюсь, подмигивая. — Лес сам выбирает, кому давать сладкое.

Я раздвигаю густые ветви орешника, и перед нами открывается вид на поляну, залитую светом.

Какое облегчение, что земля здесь не мертва, а усыпана ярко-красной земляникой. Ягоды сверкают на солнце, пахнут сладостью и влажной землёй, а между ними порхают пчёлы и бабочки с прозрачными крыльями.

Совсем как в моём детстве.

— О-о-о — выдохнула Мила, бросившись вперёд.

— Не беги, а то упадёшь и будешь потом сопли размазывать! — кричит Ева, но тут же сама улыбнулась. — Подожди, хотя бы мешочек у Агаты возьми!

Вскоре сёстры уже ползают по траве, как маленькие ёжики, и срывают ягоды с восторженным писком. Я не стала говорить им о том, что ягоды нам нужны на случай, если не хватит имеющейся еды...

Девочки собирают по краям поляны, медленно, с разговорами, смеясь над тем, как Мила пытается засунуть сразу три ягоды в рот.

Но наблюдая за ними, я заметила кое-что странное.

Каждый раз, когда Мила думает, что никто не смотрит, она оглядывается и, вытащив из кармана отдельный маленький мешочек из грубой ткани, аккуратно укладывает туда несколько самых крупных ягод. Потом прячет мешочек обратно, собирая землянику в основной, и пропевает, чтобы не показаться слишком тихой и подозрительной:

— Ягоды-ягоды, ягоды-ягодыыы!

Гораздо позже, когда ночь опустилась на лес тихо и беззвучно, будто кто-то накрыл мир тяжёлым бархатным покрывалом, я продолжаю наблюдать за восьмилеткой.

На улице звёзды заглядывают сквозь редкие промежутки в кронах, а в воздухе висит запах дыма от костра. Внутри палатки тепло и уютно, мы легли спать.

Ева сопит, я делаю вид, что тоже погрузилась в сон.

Тогда-то Мила и зашевелилась.

Она осторожно села, огляделась. Посмотрела на старшую сестру — та не шелохнулась. На меня — держу глаза практически закрытыми и дышу медленно.

Теперь девочка, не шумя, стаскивает с себя одеяло, встаёт на колени и, пригнувшись, ползёт к выходу. Её движения почти бесшумны, как у зверька, который знает, что его не должны заметить.

Она откидывает полог палатки — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы протиснуться. И тенью выскользывает наружу.