Глава 25

Рейвен

Мы путешествовали из деревни в деревню, иногда останавливаясь всего на несколько минут. Весть о моём союзе с таинственным целителем обогнала нас, и деревенские старосты поздравляли меня на каждом шагу. Некоторые приносили небольшие подарки — вязаные носки, банку мёда, кусок домотканого полотна. Я принимала их с болью в сердце, стараясь не обидеть добрых людей, но ненавидя себя за то, что беру что-то у своих голодающих подданных.

Во время всех этих поездок и долгих часов, проведённых в тесной карете, — ни Араут, ни я не предлагали больше никакой близости.

Но я думала об этом постоянно. Думать о сексе, когда столько людей в королевстве страдают и умирают, казалось мне отвратительным, и с каждым часом я ненавидела себя всё сильнее. Я старалась не смотреть на Араута, потому что его вид пробуждал во мне самые постыдные мысли.

Мне не следовало этого делать, но мы решили, что это просто исполнение сделки — разовая услуга, ничего больше. Но все же произошедшее изменило динамику между нами, разрушило то смутное, почти комфортное антагонистическое равновесие, к которому я так привыкла.

Белый пар вырывался изо рта на пронизывающем холоде. Лошади топтались на месте, вздрагивали шерстью и шумно выдыхали, а Фарли тихонько шептал им ободряющие слова.

— Это была последняя деревня на сегодня, — сказала я Арауту, когда мы забрались в карету. — Мы проедем половину пути до следующей и остановимся в гостинице возле Хатчелс-Форда. Мои родители иногда ездили туда отдыхать от дворцовой жизни. Иногда они брали нас с собой. Летом там особенно красиво, мы катались на лодках по реке, плавали, устраивали пикники... — я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Араут с любопытством наблюдал за мной, слегка нахмурив брови и произнес:

— Хорошие воспоминания о твоей семье причиняют боль.

— Нет... да, — я прижала кончики пальцев к вискам, пытаясь унять начинающуюся мигрень. — Не знаю.

— У твоей матери были дела с богами? — спросил он внезапно.

Я уставилась на него, ошеломлённая резкой сменой темы.

— Что?

— Ответь на вопрос.

— Я не помню свою биологическую мать, — сказала я, всё ещё недоумевая. — А моя мачеха... она много знала о богах, но относилась к ним довольно враждебно. Каждый раз, когда дедушка заговаривал о них, она меняла тему. Я задавала ему вопросы, когда её не было рядом и он твёрдо верил в божественное, регулярно посещал храмы. Он даже воскуривал благовония в твоём храме, — я виновато поморщилась. — Мало кто это делает. Большинство людей слишком боятся смерти.

— Ты уклонилась от вопроса, — сказал Араут. — Почему твоя мачеха ненавидела богов?

— Ненависть, возможно, слишком сильное слово. Она была осторожна.

— Страх основан на невежестве. Осторожность проистекает из понимания — он подался вперёд. — Как ты думаешь, она знала о богах что-то, чего не знают другие? Что она знала о них из первых рук?

— Возможно? — я пожала плечами. — Как я уже сказала, мы нечасто говорили об этом. Почему ты спрашиваешь?

— Я ещё не решил, стоит ли тебе рассказывать, — он скрестил руки на своей широкой груди.

Я пристально посмотрела на него, почувствовав искушение выпытать правду здесь и сейчас. Но он выглядел очень мрачным и решительным, а у меня не осталось сил на допросы.

— Тогда храни свои секреты, — сказала я устало. — Давай лучше поговорим о твоей семье, в частности о твоей сестре, которая хочет отобрать у тебя трон.

— На самом деле Митара мне не сестра, — его голос стал глуше. — Просто существо, которое появилось на свет одновременно со мной. Многие боги используют человеческие термины для определения родства, но мне это не нравится.

— У тебя нет ни родителей, ни бабушек, ни дедушек. Никаких предков. Это кажется мне таким странным.

— Мне лучше живётся без таких привязанностей, — в его голосе прозвучала хриплая, почти грубая нотка. — Они затуманивают разум и ранят сердце.

— Ты никогда никого не любил, да? — спросила я тихо. — Поэтому ты не понимаешь, что такое потеря. И именно поэтому у тебя отстранённое выражение лица, когда ты видишь чужое горе.

— Как я уже говорил, мне лучше без эмоциональных связей. Любовь — это пытка. Судя по тому, что я видел, она всегда сопряжена с агонией,  — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Ты сама живое доказательство этого, маленькая королева.

— Но я стала богаче оттого, что в моей жизни была любовь, — возразила я. — Оттого, что я знала людей, которых потеряла.

Он покачал головой, и в его голосе послышалось разочарование.

— Как ты можешь так говорить, когда даже самые лучшие воспоминания о них заставляют тебя плакать?

— Потери ещё свежи, — тихо сказала я. — Со временем, я надеюсь, я смогу наслаждаться воспоминаниями с меньшей болью.

В его взгляде, к моему удивлению, появилось что-то мягкое и почти человеческое.

— Ты неиссякаемый источник надежды.

— Далеко не так, — я криво улыбнулась. — Я была почти истощена, прежде чем призвала тебя. Мои подруги поддерживали последний лучик надежды до самого конца. А теперь... теперь этот лучик поддерживаешь ты.

Произнеся эти слова, я почувствовала, как к щекам приливает жар. Смущённая собственной откровенностью, я отвернулась к окну, делая вид, что разглядываю темноту за стеклом. Тусклый свет крошечного фонаря, свисавшего с потолка кареты, почти ничего не освещал. Но, вглядываясь в ночь, я заметила красное свечение. Два красных пятна — похожих на горящие глаза.

Холодный трепет ужаса пробежал по моей спине.

— Араут... — выдохнула я. — Эти твои псы... могли бы они...

Пронзительный крик мужчины оборвал мои слова.

Я дёрнулась к окошку, чтобы переговорить с Фарли, но услышала крик другого стражника.

— На нас напали! Вперёд, вперёд! Увозите королеву в безопасное место!

Фарли что-то крикнул лошадям, и карета с грохотом рванулась вперёд, бешено подпрыгивая на ухабах. Мои зубы застучали от тряски, я вцепилась в сиденье, чтобы не упасть.

Араут метнулся к дверце, распахнул её и прорычал в ночь:

— Вы не сбежите — вас перебьют одного за другим! Остановите карету, и я разберусь с этим!

Фарли, не раздумывая, натянул поводья. Карета резко остановилась. Араун выпрыгнул наружу, и я уже собралась последовать за ним, когда он обернулся и, положив руку мне на грудь, твёрдо сказал:

— Нет. Оставайся в карете.

— Что? Но я...

— Оставайся, — повторил он и захлопнул дверцу.

С яростью, отчаянно желая увидеть, что происходит, я задула фонарь и прижалась лицом к оконному стеклу, вглядываясь в темноту. Крики моего охранника и его лошади смолкли. Оставшиеся пятеро конных стражников сгрудились вокруг кареты, держа оружие наготове. Один из них указывал в сторону склона.

Мы находились в долине между невысокими холмами, чьи склоны блестели от свежего снега. Они были усеяны выступающими чёрными скалами и чахлыми вечнозелёными кустами. Между холмами я различала несколько низкорослых деревьев — тёмные пятна на белом фоне.

Я приоткрыла дверцу и высунулась наружу.

Араут снял пальто, а затем его огромные, чёрные как ночь крылья распахнулись за спиной, и пятеро стражников, не видевших этого раньше, ахнули и выругались. Двое других, помоложе, те, что дежурили в ночь ритуала, лишь мрачно кивнули, подтверждая свои догадки.

— Этот пёс здесь из-за меня, — сказал Араут, его кожа приобрела нефритовый оттенок. — Я разберусь с ним.

Я закусила костяшки пальцев, сосредотачиваясь на боли, пытаясь унять бешеный стук сердца. Вот-вот всё закончится. Из двух псов, восставших против него прошлой ночью, остался только один — тот, который сбежал. Араут легко прогонит его снова.

Но моё сердце разрывалось от боли за погибшего охранника — за человека, который отдал жизнь, защищая меня.

А потом я увидела их.

Две красные точки ожили в темноте на склоне холма. Одна пара. А затем ещё одна и ещё и ещё. Я насчитала восемь пар горящих глаз.