Глава 27

Араут

Восемь моих самых древних и свирепых гончих затаились в темноте по левую сторону дороги, их горящие глаза мерцали в снежной мгле, как зловещие фонари. Они приближались медленно, почти неохотно, но неумолимо. Я готов был поклясться, что ещё две твари прятались справа, за каретой, выжидая момента, когда основная масса отвлечёт меня, чтобы напасть с тыла. Вся моя стая, все, кого я создал и в ком взращивал верность тысячелетиями, отвернулись от меня.

Должно быть, я разозлил их, убив того пса прошлой ночью. У меня не было выбора — он ослушался, напал на существо, которое я поклялся защищать, и поплатился за это. Но для них это не имело значения. Они видели лишь, что я поднял руку на одного из своих, и сочли это достаточным поводом для открытого бунта. Не говоря уже о том, что сейчас я был уязвим как никогда — заперт в этом смертном теле, ослабленный проклятием, истощённый долгим днём дороги и новыми, непривычными ощущениями, которые высасывали из меня силы.

Хотя за прошедшие века каждая гончая научилась менять некоторые черты своего облика, адаптироваться, эволюционировать, я не мог превратить их во что-то другое, например, в жуков, которых легко раздавить, и сон смерти не действовал на них.

Люди-стражники, пятеро оставшихся, при виде меня и моей маски едва не обмочились от ужаса. Их лица покрылись испариной даже на морозе, глаза вылезли из орбит.

— Ваше Величество! — окликнул один из них, и его голос сорвался на фальцет. — Ваши приказания?

Сзади послышалось шуршание юбок. Королева выбиралась из кареты. Я услышал скрип подножки, мягкий стук её сапог о замёрзшую землю.

— Джентльмены, — её ледяной, спокойный голос, без единой дрожи, прозвучал так, будто она объявляла о перемене погоды, а не о том, что их королева состоит в союзе с повелителем мёртвых. — Это бог смерти Араут. Он и целитель — одно и то же лицо. Его добрые дела среди жертв чумы — правда. Больше вам пока ничего не нужно знать. Вы будете стоять на своём, пока он не прикажет, и будете выполнять его приказы так, как если бы они исходили от меня.

— Да, Ваше Величество, — хором ответили стражники, и в их голосах, помимо ужаса, зазвучало решимость.

Я не осмеливался взглянуть на маленькую королеву — все мои чувства были направлены на собак, я должен был следить за каждым их движением, слушать их рычание, предугадывать атаки. Но я почти улыбнулся. Спокойствие её голоса, властность, с которой она передала командование своими людьми мне, это был жест истинного лидера. Она знала, когда уступить место тому, кто может защитить её лучше, и в этом знании была её мудрость.

Гончие зашевелились. Они расхаживали взад-вперёд в тени, словно чего-то ждали.

— Трое из вас, — скомандовал я охранникам, — перейдите на другую сторону кареты. Предупредите меня, если заметите хоть малейшее движение.

Они подчинились немедленно, и я услышал, как их сапоги заскрипели по снегу, обходя экипаж.

Я сделал несколько шагов вперёд, навстречу гончим, и обратился к ним своим гулким, божественным голосом, который заставлял дрожать сами горы:

— Это восстание — проделки Митары. Она отравила ваши умы, исказила восприятие. Возможно, она обещала вам невиданную свободу, царство, где вы станете не псами, а властителями. Но это ложь. Разве я не был справедлив к вам? Вы служили мне верой и правдой тысячи лет, и в награду я даровал вам способность менять облик. Я позволял вам охотиться в мире смертных, свободно рыскать по бескрайним просторам мира мертвых. И теперь, когда мы прожили вместе столько веков, вы хотите отвернуться от меня? — я замолчал, давая словам осесть в их мозгах. — Вернитесь в мир мертвых, и, возможно, я прощу вас.

Гортанный вой больше похожий на вопль проклятой души разорвал ночную тишину. Остальные гончие подхватили.

— Тогда вы выбрали смерть. Как и ваш брат. Он напал на то, что принадлежало мне, и был уничтожен. Та же участь постигнет и вас, если вы не вернётесь в мои владения с миром и покорностью.

Снова вой и рычание. А затем они бросились в атаку.

Тени хлынули из меня, растекаяст по заснеженной земле, словно черные реки. Моя магия смерти: холод, ужас, слабость, всё, что заставляло смертных цепенеть и молить о пощаде. Обычным людям эта тьма могла казаться просто смутной угрозой, но я мог усилить её до чего-то душу высасывающего, смертельного.

Мои гончие были неуязвимы для теней, если, конечно, я не вкладывал в них всю свою волю. Чтобы по-настоящему уничтожить одного из зверей, стереть его сущность, я должен был прикоснуться к нему. Окутать тенью до самых костей и сосредоточиться на уничтожении. Без прикосновения тени могли лишь замедлить их и притушить огонь в их пастях.

Я практиковался в управлении тенями всю свою бесконечную жизнь. Но не против такого количества гончих и не в таком состоянии.

Чем больше магии я высвобождал, тем более странным себя чувствовал — будто таял, делался тоньше, хрупче, изношеннее. Голова кружилась, конечности наливались свинцом. Я стиснул зубы, отбросил слабость и нажал сильнее.

Мои тени обвились вокруг трёх гончих, сбили их с ног, но четвёртую я поймать не смог. Этого не должно было случиться. В моём царстве, обладая всей полнотой силы, я с лёгкостью сдерживал бы их всех, гася одного за другим, как свечи. А здесь, в этом проклятом воплощении, я чувствовал, как силы покидают меня с каждым ударом сердца.

Страх ледяной змеёй обвился вокруг моего позвоночника. Если они доберутся до королевы и если убьют её, то умру и я. И они знали это, и наслаждались моим ужасом.

Я встретил двух ближайших гончих лицом к лицу. Поднял ладони и на них вспыхнул зелёный свет. Свет жизни. Токсин для существ из царства смерти. Я был единственным его обладателем. Это была основа моего существования, как способность Митары разжигать войны или дар Айне плести судьбы.

Лучи жизни с шипением впились в шерсть гончих, разрывая плоть, вгрызаясь в самую суть. Из ран вырвались полупрозрачные, светящиеся зелёные лозы, обвивающиеся вокруг зверей.

Пять гончих были временно выведены из игры. Три оставались на этой стороне кареты.

Двое стражников попытались сразиться с одной из них — мутировавшей скорпионьей тварью. Её хвост метался в воздухе, ядовитое жало кололо лошадей, заставляя их бешено ржать и вставать на дыбы. А затем жало вонзилось в ногу одного из стражников.

Яд вспрыснулся мгновенно. Его конечность начала светиться и набухать прямо на глазах — зловещее, потустороннее свечение поползло вверх по телу, к животу, к груди. Плоть раздувалась, кожа натягивалась, становясь прозрачной, как пергамент, и человек превратился в жуткий фонарь, зажжённый изнутри.

Королева закричала.

Но второй стражник, не дрогнув, обрушил меч на хвост гончей и отрубил его у самого основания.

Я продолжал сражаться, но с каждым мгновением голова стала водянистой, мысли путались. Я схватил пса за загривок и наполнил его тенями до краёв и тот рассыпался в чёрный пепел, который ветер унёс в ночь.

Но мутировавший скорпионий пёс, оставшись без хвоста, впился зубами в ногу убитого стражника. Он питался плотью, высасывал из неё остатки жизни, чтобы отрастить новое оружие. Отрубленный обрубок уже трансформировался, обретая форму.

— Ваша милость! — донёсся с другой стороны кареты крик стражника. — Две последние собаки делают ход!

Королева стояла спиной к дверце кареты и в её руке блестел кинжал. Я не заметил, чтобы он был пристёгнут к её бедру, когда держал её на коленях всего час назад. И это настораживало. Но сейчас было не до вопросов.

Скорпионий пёс закончил свою трапезу и развернулся к стражнику, который отрубил ему хвост. Солдат всё ещё сидел на лошади, расположившись между чудовищем и королевой. Он размахивал мечом, его тёмное лицо, искажённое страхом, блестело от пота в свете луны. Храбрый человек держался, хотя только что видел, как его товарищ превратился в кровавое месиво.

Мне нужно было уничтожить скорпиона, который приближался к стражнику и королеве. И мне нужно было перебраться на другую сторону кареты — защитить тех троих солдат, иначе все, кто отправился с нами сегодня, погибнут.

ГЛАВА 27

Рейвен

В долине, под холодными звёздами, погибали мои охранники. И это была моя вина. Каждый крик и предсмертный хрип вонзался в мою грудь осколком льда, потому что гончие смерти пытались добраться до меня. Если им удастся забрать мою жизнь, они убьют и Араута. А значит, каждый, кто пал этой ночью, пал из-за меня.

Из пятерых, что оставались в строю, лишь один держался рядом — Ундейл, любимый телохранитель моего брата, высокий мужчина с кожей цвета эбенового дерева и глазами, которые видели слишком много смертей. Он погнал лошадь вперёд, выкрикивая что-то с панической, отчаянной бравадой не столько угрожая врагу, сколько подбадривая себя. Гончая, загородившая ему путь, зашипела и её поджарый хвост изогнулся дугой над собственной головой и, щёлкнув, как кнут, ударил жалом в ночь.

Ундейл ловко увёл коня в сторону, избежав удара, а затем, развернувшись в седле, сделал резкий выпад и полоснул мечом по боку гончей. Чёрная кровь брызнула на снег, и зверь взвыл, но не отступил.

Два импульса зелёного света прилетели со стороны Араута и вонзились в скорпионью гончую, с которой бился Ундейл. Зверь взвизгнул, закорчился, и этого мгновения хватило, чтобы меч подрубил ему горло.

Ундейл уже добивал скорпионью тварь, и на миг мне показалось, что мы справимся. А потом закричал Фарли.

Крик раздался откуда-то спереди, с козел, и я рванула вокруг кареты, спотыкаясь о комья мёрзлой земли. Увиденное заставило моё сердце остановиться.

Огромная, горбатая туша, чёрная как сама ночь, с пастью, из которой вырывались языки пламени, набросилась на Фарли. Она пригвоздила его к водительскому сиденью — его спина выгнулась, лицо застыло в гримасе невыносимой боли. Пёс дышал жаром прямо в лицо моему старому кучеру, и я видела, как кожа на его щеке покраснела, запузырилась.

Крик, вырвавшийся из моего горла, был полосой чистого, нечеловеческого ужаса и ярости. Пёс медленно и лениво повернул морду ко мне.

— Давай! — заорала я, сжимая в руке маленький кинжал, который я прятала в складках платья. — Тебе нужна я, а не он. Иди, возьми меня!

Я понятия не имела, откуда взялась эта смелость. Может быть, от отчаяния или от того, что я уже столько раз смотрела смерти в глаза, что перестала её бояться.

Злобные глаза пса сузились. Его массивное тело, состоящее из шипов и тугих мышц, развернулось, оттолкнулось от Фарли, и он спрыгнул на дорогу. Теперь он стоял между мной и моим кучером.

Я перевела взгляд с кинжала, кажущегося почти игрушечного на фоне этого чудовища. Храбрость — одно. Глупость — совсем другое.

— Нет, — прошептала я и побежала к карете.

Я рванула дверь, влетела внутрь и захлопнула её за собой в тот самый миг, когда пёс врезался в дерево. С воем яростного разочарования зверь отскочил и снова бросился вперёд — его масса ударила в маленькую карету, как таран в крепостные ворота.

Я прижалась спиной к противоположной стенке, молясь, чтобы дерево выдержало. С оглушительным хрустом когти пробили дверь, сначала один, потом второй, и пёс начал протискиваться внутрь, раздирая щепки в клочья.

Я закричала и полоснула его по морде. Кинжал вошёл в плоть, и чёрно-красная кровь, смешанная с расплавленным алым, хлынула на. Гончая взревела и полыхнула огнём, пытаясь добраться до меня — его когти рвали мою одежду, впивались в кожу. Боль была острой и жгучей, но я почти не замечала её, потому что вонзала свой маленький клинок снова, снова и снова везде, куда могла дотянуться.

В какой-то момент из горла чудовища вырвался пронзительный, полный ненависти вопль и его челюсти щелкнули рядом с моим животом. Ещё один рывок и укус его массивных челюстей и он разорвёт меня на части.

Что, если оно убьёт меня? Тогда Араут умрёт. И не останется никого, кто спасёт мой народ.

И в этот миг тени обвились вокруг тела гончей, оттаскивая зверя назад, и пёс завыл, забился, но путы держали крепко.

Сквозь щель в разбитой двери я увидела Араута, который стоял на снегу, его руки были вытянуты вперёд, пальцы сжимали невидимые верёвки теней.

Я уже ничего не видела, на меня навалилась слабость от потери крови. Вся передняя часть моего пальто и платья была разорвана в клочья, пропитана тёмной влагой. Глубокая рана от когтя на животе выглядела особенно плохо — острая, сосущая боль начала расползаться от неё по всему телу, и при каждом вдохе одно из моих лёгких вздрагивало, будто его пронзали раскалённой иглой.

— Нет-нет-нет, — прошептала я, оседая на сиденье.

Араут протиснулся внутрь и бросился ко мне. Его зеленые, обычно такие спокойный глаза горели тревогой, когда он оценил мои раны.

— Нет, — всхлипнула я. — Я не хочу, чтобы ты умирал.

— Маленькая дурочка, — выдохнул он, подхватывая меня на руки и вытаскивая из кареты. Его руки были крепкими, надёжными, и в них я чувствовала себя почти в безопасности. — Где гостиница? — крикнул он оставшимся в живых.

— Туда! — Ундейл, слава богам, был ещё жив. Он указал куда-то в темноту. — За рекой, на холме!

— Я полечу с королевой, — сказал Араун. — Вы соберите всё, что сможете, и приведите лошадей. Встретимся там.

— Да, мой господин, — ответил Ундейл, и Фарли, спрыгнувший с козел и прижимавший окровавленную тряпку к обожжённому лицу, эхом повторил его слова.

— Мои охранники, — прохрипела я. — Остальные...

— Трое живы, — сказал Араут, расправляя свои огромные крылья. — Их лошадям пришлось хуже. У самих — лишь царапины. Успокойся, маленькая королева. И дыши.

Он сделал огромный прыжок и земля ушла из-под ног, когда мы взмыли в ночное небо. Крылья бились тяжело, мощно, поднимая нас всё выше, над деревьями, над снежными холмами, над местом побоища, которое осталось где-то далеко внизу, маленьким пятном хаоса на белом полотне.

— Ты... уничтожил всех гончих? — прошептала я, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью в груди.

— Не всех. Последних троих я отравил светом жизни и оставил в путах. Либо они вырвутся и, хромая, вернутся в мир мертвых залечивать раны, либо сдохнут там, где я их бросил.

— Мне жаль, что ты потерял своих питомцев, — выдохнула я, рассматривая лицо бога. Темные пряди волос с нефритовыми прожилками развевались назад от нашей скорости, открывая высокий лоб, острые скулы, губы, сжатые в тонкую линию сосредоточенности. Он так невероятно красив. Мне вдруг безумно, отчаянно захотелось, чтобы он существовал, не только для того, чтобы спасать моё королевство и не только потому, что его жизнь была связана с моей. А просто... потому что он был.

— Дыши Рейвен, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Не отключайся.

Медленная, тёплая волна удовольствия прокатилась по моему сердцу, несмотря на боль.

— Ты назвал меня по имени.

— Ну и что с того? — огрызнулся Араут. — Замолчи сейчас же. Сосредоточься на том, чтобы остаться в живых. Мы почти на месте. Держись.

Но сосущее, ноющее чувство в ране становилось всё сильнее. Мне казалось, что одна из гончих навалилась мне на грудь всем своим весом — я едва могла глотать воздух, каждый вдох давался с хрипом и болью.

Я умирала. Но должна держаться ради Араута. Для него смерть означала не переход в мир мертвых, как для человека, а полное уничтожение. Небытие. Каким бы он ни был ворчливым, надменным, жестоким, странно-нежным, не заслуживал смерти. Самое меньшее, что я могла сделать — это бороться, если не ради себя, то ради него.