Глава 11
11.07.1942
Ташкент, частный сектор
Е.П. Катаев (Петров)
Встреча с ташкентскими друзьями Приблудного принесла Петрову одни моральные убытки. Ванька продолжал оригинально шутить насчет смерти Ильфа, и его новый друг, который оказался врачом, эти дурацкие шутки поддерживал. Выдвигая сомнительные теории, что Женя, наверно, рехнулся после контузии и нуждается в медицинской помощи.
Что там было? Чай и длинный разговор, и взгляды, полные непонятного безмолвного сочувствия, и рассказы о войне, и неприятное ощущение тяжелого сна – Петров с трудом выдержал этот час. Ему очень хотелось рассказать товарищам, что он про них думает.
Дома, то есть в сарае, стало хуже. У Петрова болела голова. Приблудный то смотрел на часы, то копался в вещах, а Евгений Петрович лег на настил и взял книгу, но буквы путались перед глазами.
Потом Ваньке приспичило поговорить. Он снова заглянул в записную книжку и с несвойственным ему напором произнес:
– Ну, теперь-то вы поняли, Женя? Вы поняли, что ваш друг, Ильф, умер?
– Ни черта я не понял, – вздохнул Петров. – Подожду вечера. Ильф или придет, или нет.
Он был уверен, что вопрос на этом закрыт, но Ванька почему-то не успокаивался:
– Слушайте, ну если вы так скучаете по покойному другу, что он вам даже мерещится, так какого черта вы мучаетесь? Как вы там говорили? «Ночь, когда умер Ильф, была тихой и звездной»? Вот веревка, – Ваня драматическим жестом бросил на стол моток сероватой бельевой веревки, – во-он та балка вас выдержит.
Это был перебор. Самый настоящий.
– Ваня, что за идиотские шутки? – сердито сказал Петров. – Вот это вообще переходит все границы! Вы еще петлю сделайте!
– Какие шутки, это вы хотите увидеть покойника, а не я, – Приблудный покачал головой и действительно сделал петлю. – Нет, я больше так не могу! Пойду пройдусь, – с этими словами он выскочил из сарая.
Петров мрачно посмотрел на веревку. Потом на старый стол, который Ширяевец любезно притащил в сарай вчера утром, и на кривоногий стул. Потер глаза, перед ними плыли какие-то пятна, и полез в полевую сумку – искать телеграмму от Ильфа. Она должна была лежать в сборнике стихов крестьянских поэтов, но тот, как назло, куда-то запропастился.
Хотя Женя, конечно, и так все помнил.
«ОЧЕНЬ РАД НЕ МОГУ ВСТРЕТИТЬ ПРОПАЛ БРАТ МИША ЛЕЧУ ИСКАТЬ ТАШКЕНТ НОЧЬЮ ТЧК ПРИСЛАЛ ДЕНЕГ ТЧК ОТВЕТЬТЕ СЕГОДНЯ ГЛАВПОЧТАМТ МСК ЖДУ ТЧК НЕ ТЕРЯЙТЕСЬ ТЧК ИЛЬФ»
Между словами терялась странная улыбка Приблудного, его озадаченный взгляд и ласковое пожелание сходить к психиатру. Психиатром, кажется, как раз и был тот его приятель с непонятным именем. То есть оно было понятным, но совершенно исчезло из памяти – как и адрес. И вообще почти все события последнего часа.
Зато он прекрасно помнил, как умер Ильф. Помнил все обстоятельства его смерти и похорон.
«ОЧЕНЬ РАД НЕ МОГУ ВСТРЕТИТЬ ПРОПАЛ БРАТ МИША ЛЕЧУ ИСКАТЬ ТАШКЕНТ»
И веревку с петлей, конечно.
Петрову было очень интересно, как Ванька Приблудный додумался до такого. Это ведь еще постараться надо было. Так пошутить.
А, может, это не было шуткой? Вдруг это было важно?
«Когда Ильф умер, ночь была тихой и звездной».
Евгений Петрович не хотел вспоминать это. Он мечтал взять в руки телеграмму и с улыбкой прочитать послание от своего друга.
«ОЧЕНЬ РАД НЕ МОГУ ВСТРЕТИТЬ…»
Телеграммы не было.
Вещей Ильфа тоже не было. Ни чемодана, ни книг, ни блокнотов – совсем ничего.
«А ночь была тихой и звездной».
«Вот веревка».
Приблудный, конечно, шутил. А Ильф ушел к Анвару с Тохиром с вещами. Евгений Петрович вспомнил, как Иля вчера говорил, что не хочет бродить с чемоданом по ночному Ташкенту – так он, видимо, передумал.
А телеграмма просто завалилась куда-то, правда?
Она ведь еще вчера потерялась, вместе с книгой. Евгений Петрович вспомнил, как проснулся посреди ночи и решил посмотреть телеграмму, чтобы прийти в себя после тяжелого, мрачного сна. Он подошел к столу и пробежался пальцами по стопке книг – и нужной уже тогда не было. Петров, конечно, не стал проводить обыски ночью. Он тогда просто взял одеяло – одеяло Ильфа – и это помогло успокоиться.
Но теперь одеяла тоже почему-то не было. Точнее, на настиле их лежало два, а не три, как вчера.
«А ночь была тихой и звездной».
Петров снова сел за стол и взял в руки веревку. Она была плотной и немного шершавой. И в голове не было ни одной мысли, кроме той, что…
«Если вы так скучаете по покойному другу, что он вам даже мерещится, так какого черта вы мучаетесь?»
В самом деле, зачем Приблудному так шутить?
«Ночь была тихой и звездной».
«Если вы так скучаете, вот веревка».
«Если вы…»
Петров попытался вспомнить хоть одно слово из телеграммы Ильфа, но вместо этого в голове вертелись слова Ваньки Приблудного про веревку.
Это казалось важным. Ужасно важным. Если бы это не было важным, Ваня, наверно, не стал так об этом рассказывать.
И он бы не притащил веревку, правда?
Петров полез на стол.
Голова болела, и Женю, кажется, трясло, и ночь была тихой и звездной, и страшно стало настолько, что скользящая петля в его пальцах показалась утешением – желанным и драгоценным.
И нужно было только накинуть веревку на балку и прыгнуть в короткую агонию, и тогда…
«Агонию?»
Какую, мать вашу, агонию, второй раз за месяц?! Как будто ему не хватило впечатлений в падающем самолете?!
Петров выронил веревку, слез со стола и дрожащими руками ощупал висок. К черту Приблудного и его шутки!
Он при всем желании не мог выкинуть из головы свою смерть, и повторять эти впечатления уж точно не собирался! И наплевать, кто там что говорит! Еще посмотрим, кому там к психиатру понадобилось!
Злость помогла собраться.
Петров все еще дрожал, а от мысли, что он сейчас собирается ослушаться Ваньку, накатывал страх,
и ночь
все еще
была тихой и звездной
…но Петров все же смог глубоко вздохнуть и вполголоса произнести несколько непечатных слов. А спустя пару минут даже дойти до полевой сумки и трясущимися руками нашарить огрызок карандаша.
Сесть за стол уже не получилось – сил не хватало. Петров писал лежа.
«Ночь, когда умер Ильф, была тихой и звездной», – записал он на чистом листе. Это почему-то казалось важным. Но почему, он не знал.
Почти таким же важным, как и взять веревку, залезть на стол и что там дальше по списку.
И еще…
«Приблудный».
К этому пункту в списке очень просилось нецензурное дополнение. Но Женя решил, что это будет неконструктивно. Ему и без того было, что записать.
Итак.
Приблудный.
Его советы.
Его друзья.
Обрывок чужой телеграммы, застрявший между досками.
«ДА НАСТАИВАЮ ТЧК ОБЯЗАТЕЛЬНО ТЧК УМЕР ДВАЖДЫ ТЧК ОЧЕНЬ НУЖНО»
И странный чай, после которого начала болеть голова.
***
Дальнейшее Петров помнил урывками. Вот он составил список и вышел из сарая, и там, во дворе, был Клюев со странной улыбкой и предложением пройтись. Петров счел его подозрительным и посоветовал ему гулять с Ванькой Приблудным.
Потом из-за ворот появился Ильф, он выглядел очень счастливым. Петров старался вести себя с ним как ни в чем не бывало, только он, кажется, все равно что-то заподозрил.
В следующей вспышке Евгений Петрович рассказывал про Приблудного, а Иля качал головой и фыркал:
– Женя, в самом деле, так не годится! Послушать вас, так Ванька связался с какой-то дурной компанией, и его нужно срочно спасать. Бросая все другие дела. Но это совершенно не объясняет, что стряслось с вами, почему у нас в сарае валяются какие-то подозрительные веревки, и к чему эта пометка насчет моей смерти.
– Я думаю, это просто неудачная шутка, – оправдывался Петров, не зная, куда деться от строгого взгляда соавтора. – Я просто перенервничал, вот и все.
Потом, как в гоголевском «Ревизоре», появился Приблудный. Он выскочил откуда-то из-за дома, подошел к журналистам и спросил с живым интересом:
– Женя, а вы там с кем разговариваете? Вы кого-то видите?
Потом Ильф выговаривал Ваньке за его шутки, а тот обижался:
– Нормальные шутки, просто вокруг одни неженки! Один вот вообще вчера спать не мог! Вас искал! А потом схватился за одеяло и спал так!
Слушать подобные обвинения было ужасно. Пускай Петрову и было плохо от чая, он все равно попытался взять себя в руки и объяснить Иле с Приблудным что он, черт возьми, не неженка!
– Я просто… я просто хотел… мне опять снились эти проклятые похороны…
Никак не получалось объяснить внятно. Да, Петрову приснилось, что Илю опять хоронят, и это было так страшно, что он проснулся в холодном поту. Глупо, но он никак не мог успокоиться. Жене ужасно хотелось убедиться, что его друг в порядке, но идти для этого к Анвару с Тохиром было бы сущим идиотизмом. Он сходил покурить, но тревога не отступила, и он решил посмотреть телеграмму. Только она куда-то подевалась, а, может, он просто не нашел ее в темноте. Зато Женя наткнулся на колючее шерстяное одеяло Ильфа, неприбранное с прошлой ночёвки, и сразу почувствовал себя лучше.
Дело было не в том, кто неженка, а кто нет. Петрову просто требовалось что-то надежное, чтобы вернуться в реальность. Он разрешил себе взять краешек одеяла – только краешек! – и держался за него, засыпая.
Неизвестно, удалось ли Петрову внятно объяснить это. Но Ильф явно сделал какие-то свои выводы, потому, что прилетело обоим. Приблудному досталось за идиотские шутки, а суть претензий Или к себе Женя, если честно, не очень понял.
– Меня не было меньше суток, и вы, Женя, уже смотрите на меня, как на призрака! – сердито говорил Ильф. – Не отворачивайтесь! Не смейте отворачиваться!.. Женя, черт побери, да я едва убедил брата, что не упырь!.. Если в этом придется убеждать и вас, я рехнусь первым!..
Евгений Петрович чувствовал, что должен возразить, но сначала надо было дойти до дома и не упасть.
***
Петров проснулся: он лежал на кушетке, носом к беленой стене, раздетый и укрытый простыней. В комнатке было тепло и солнечно; повернувшись, Женя обнаружил рыжего Мишу, сидящего на табуретке возле его постели и опирающегося спиной на комод из темных досок.
Миша читал толстый литературный журнал, и был настолько погружен в себя, что очнулся только когда Петров сел на постели и потянулся взять с комода стопку одежду.
– Как вы себя чувствуете? – с тревогой спрашивал Миша, пока Петров одевался. – Знаете, как мы все напугались? Врач сказал, вам просто нужно поспать, но Иля с Ширяевцем едва не прибили Приблудного, а, может, прибили бы, если бы врач не сказал, что вам покой…
– Все хорошо, – хрипло сказал Петров. – Вы не видели мои часы? Сколько сейчас времени?
Если не считать легкой слабости, он чувствовал себя как с похмелья. Во рту был привкус каких-то лекарств, голова немного болела, как после долгого сна, и хотелось пить.
Миша протянул Петрову его часы – пятый час дня – поискал воды, нашел пустой стакан на комоде и сконфузился:
– Сидите, я сейчас принесу вам попить!
– Я сам схожу, – улыбнулся Петров.
Женя собрал постельное белье и пошел на улицу умываться. Возле рукомойника его поймал раздраженный и взъерошенный Ильф. Он затащил Петров на кухню, поставил перед ним стакан сладкого чаю и принялся жаловаться на Приблудного:
– Скажите мне, Женя, что в голове у этого идиота? Он, видите ли, решил пошутить. Посмотрел, как Миша бегает от меня с воплями, и решил, что будет забавно, если вы так же побегаете. Воспользовался тем, что я ночевал у Анвара, спрятал все «улики» и принялся убеждать вас, что я был вашей галлюцинацией. А когда это не сработало… это же не сработало?.. – Иля бросил на него острый взгляд.
– Черта с два, – ухмыльнулся Евгений Петрович.
– …Ванька сказал, что вы стали над ним смеяться, и он обиделся. У него тут есть друг-психиатр, он как-то уговорил его помочь... не представляю, кем надо быть, чтобы согласиться в этом участвовать, – Ильф снова фыркнул, – и они подсыпали вам что-то из той дряни, что применяют на пациентах. Ванька сказал, для лучшей внушаемости. Мы с Ширяевцем вызвали врача, он посмотрел вас и сказал, что везти в больницу необходимости нет, и все, что вам нужно, это покой. Даже промывать желудок уже смысла нет. Вот вы и спали почти сутки. А этого идиота Приблудного я очень хотел сдать в милицию. Повезло ему, что у Миши еще не были готовы документы, и что Ширяевец просил не поднимать шумиху.
– Вот именно, давайте без милиции, – пробормотал Петров, допивая чай в два глотка. – Все же обошлось. Расскажите лучше, как с Мишей.
Иля поправил пенсне, налил Жене еще чаю и коротко рассказал про оформление временного удостоверения личности и неоценимую помощь Анвара в сопровождении Миши по инстанциям. На середине рассказа пришли Клюев с Ширяевцем, они тоже переживали, и не в последнюю очередь насчет Ваньки.
Особенно Клюев.
– Все в порядке, – улыбнулся Петров.
Он не был уверен, что непутевого Ваньку следует подвергать всяческим карам и уж тем более тащить в милицию.
Пожалуй, в этом не был уверен даже Ильф. Впрочем, он все еще был не в настроении. Петров видел, что соавтор только-только начал успокаиваться, убедившись, что все обошлось. Он старался не демонстрировать раздражение при их гостеприимном хозяине, но Женя все равно прекрасно понимал, в каком Ильф настроении.
– Пожалуй, я схожу прогуляюсь, – решил Петров, поблагодарив Ширяевца за чай. – Скажите только, Ильюша, что мы планируем делать с трупом Приблудного?
– Пусть труп делает все, что хочет, – фыркнул соавтор, выходя вместе с ним во двор. – А мы с вами пойдем в оперу, музыку послушаем. Раз уж вы хотите сходить погулять.
Петров спросил, кого еще звать, и Ильф снова фыркнул:
– Никого не зовем, я устал от этих ужасных толп. Это вам вечно нужно с кем-то общаться, чем больше, тем лучше. А мне требуется отдохнуть от идиотов.
Женя с улыбкой вытащил сигарету.
Иля недовольно посмотрел на него:
– Ну, что вы. На вас, – он выделил голосом «вас», – я не сержусь. Пойдемте, пойдемте, я так давно не был в опере.
Ильф наотрез оказался звать не только Приблудного или Ширяевца, но и даже рыжего Мишу, заявив, что они уже выразили друг другу все братские чувства и должны отдохнуть друг от друга. Евгения Петровича не оставляло ощущение, что с Мишей у соавтора тоже не все так гладко, но расспрашивать дальше он опасался – Иля и без этого цеплялся к любому неосторожному слову, и даже молчание у него получалось мрачным и недовольным. Петров даже задался вопросом, как товарищи выдерживали его в таком виде почти сутки.
Впрочем, после двадцатиминутной прогулки до оперы Ильф сам поднял эту тему:
– Знаете, что меня беспокоит? Я очень боюсь, как бы Ванька не додумался начать шутить над моим братом. Тогда нам точно придется труп прятать, – он помолчал и добавил. – Знаете, все же вчера вы ужасно меня напугали. В какой-то момент у вас был взгляд, как у Миши. Я уже был готов ловить вас по всему Ташкенту.
Женя тихо засмеялся, и Ильф положил руку ему на плечо:
– Ну, вот, вы смеетесь, уже лучше.
– А вы еще сердитесь, – улыбнулся Евгений Петрович. – Не отпирайтесь, я же вижу. Кстати, раз уж мы начали обсуждать нашего друга Ваньку Приблудного. Я за него слегка беспокоюсь…
Он попытался поднять тему Ванькиного подозрительного Учителя, но Иля снова взъерошился:
– Нет, Женя, давайте пока без Приблудного!.. Я не выдержу.
– Хорошо, обсудим потом, – не стал настаивать Петров.
В опере шла «Кармен» Бизе. Евгений Петрович долго выспрашивал в кассе, на каких местах в ташкентской опере лучший звук. Сначала им попытались выдать под это дело шестой ряд партера, и Женя принялся уточнять, какие гениальные строители проектировали здание, потому, что в большинстве театров между пятым и десятым рядом расположена «звуковая яма», где звук пролетает буквально над головами.
Смущенный Иля – а он всегда смущался в таких ситуациях – недовольно шипел, какая разница, где сидеть, у Жени же все равно одно ухо почти не работает. Петров не стал его слушать и довел дело до конца.
Они сели в полупустом бельэтаже. Началась увертюра, и Петров вспомнил, что опера «Кармен» ассоциируется у Ильфа с неприятным. Как он сказал?..
«Знаете, я был так счастлив. Те две секунды, пока вы не повернулись… ну, пока не повернулся тот человек, который сидел рядом со мной».
Петров тихо тронул друга за локоть:
– Черт, Ильюша, я совсем забыл. Хотите, уйдем?
– Что… а! Да, вы действительно мерещились мне на «Кармен», – Ильф чуть улыбнулся. – Я не хочу уходить, все в порядке. Спасибо, что помните.
– Мы еще можем пойти в кино… – на них стали шикать, и Петров замолчал.
Покой ташкентских театралов они больше не нарушали, и даже в антракте почти не разговаривали. Хотя они в принципе не имели привычки болтать в театре или кино – ну, разве что если смотрели что-то совсем ужасное.
– Ну, как вам, Женя? Понравилось?.. – спросил Ильф уже под занавес.
Его голос, кажется, дрогнул, но за те секунды, что потребовались Петрову, чтобы отвлечься от музыки и повернуться к другу, на губах Ильфа уже появилась торжествующая улыбка.
И Женя улыбнулся в ответ:
– Очень понравилось! Прекрасная вещь!..
Потом они медленно шли домой, и Петров с восторгом рассказывал, что именно прекрасно в ташкентской постановке «Кармен», и как ему это понравилось. Он так соскучился по опере, что даже простил ташкентцам совершенно варварское сокращение куплетов Эскамильо во втором действии.
– А вам как, Ильюша?..
– Мне тоже очень понравилось, Женя, – спокойно ответил Ильф. – Не зря сходили. По крайней мере, мне расхотелось убивать некоторых бестолковых товарищей и складировать их тела в сарае. Вот она, сила искусства. Ну что ж, пойдемте. Завтра встанем пораньше, возьмем билеты в Москву. Мне бы хотелось поехать на поезде: так дольше, но не так обременительно по деньгам. Вы же не будете против? Отлично: возьмем билеты на послезавтра, а завтра еще погуляем, посмотрим Ташкент.