Часть 2. Три смерти на троих. Глава 12

15.08.1942

Москва. Место: данные изъяты

Имя: данные изъяты

Сегодня начальство не орет, а ходит по сараю кругами и восхищается:

– Отличная работа! Просто великолепно! Мастерство сразу видно!

– Надеюсь, вы не решили расплачиваться со мной комплиментами, – бормочу я, изучая его лоснящуюся физиономию.

Вообще-то я редко вижу этого типа довольным. В другое время я насладился бы этим удивительным зрелищем, но сейчас мне как-то не по себе. У нас сегодня день расчета за чучело, и сумма там достаточно крупная, а начальник у меня – скопидом. Сейчас решит сэкономить, и все. Амба.

Впрочем, дело не в экономии. Просто в какой-то момент бесценные исполнители превращаются в ненужных свидетелей.

И вот я стою в углу, упираясь боком в разделочный стол (пришлось отодвинуть его к стене, чтобы освободить место для экспозиции) и прикидываю, успею ли я схватить свой разделочный нож.

А начальник поет дифирамбы чучелу Ленина.

И я не могу с ним не согласиться.

Ленин сидит в глубоком кресле. Я нарядил его во фрак, голову чуть откинул назад, а руки сложил на коленях. Желтоватая кожа на его изможденном лице засохла пергаментной маской, бородка торчит вперед, стеклянные глаза отражают свет.

И на живого вождь мирового пролетариата совсем не похож.

Хотя мой начальник живого и не заказывал. Я сразу предупредил, что никогда не работал по людям, и чучело может выйти страшненьким. Собственно, оно таковым и вышло.

– Неровная кожа это издержки от быстрой сушки, – говорю я. – Ну вы же сами сказали поторопиться.

Крупные животные сушатся полтора-два месяца, а мне пришлось уложить в полтора месяца вообще все работы, включая убийство. Да, и какому нормальному таксидермисту придет в голову начинать работу, пока тушка еще жива?!

Кстати, после того, как начальник сказал, что внутренности придется вытаскивать у живой жертвы, я впервые подумал, а не погорячился ли с этой авантюрой.

– Великолепно, великолепно! – продолжает восхищаться начальник. – Но пахнет мерзко. Долго эта вонь будет выветриваться?

Мне очень хочется подойти и понюхать чучело – оно уже не должно пахнуть, там же вроде все высохло – но я держу в памяти разделочный нож и отвечаю издалека:

– Какая вонь, подумаешь, немного формальдегида. Не выветрится, так принюхаетесь. Вы же не в спальне собираетесь его ставить?

Начальство отвечает странным смешком. Что это значит? Все-таки в спальне?

Какого «цензура». Я. Связался. С этим. Маньяком.

– Проветривайте почаще, – профессионал во мне все-таки побеждает. – Только без сквозняков, вдруг там еще не все засохло.

– Ладно, ладно, – бурчит руководство. – Проветрим, не Мавзолей. Кстати, вот твои деньги.

Дорогое начальство протягивает мне сложенную вдвое бумажку, но я не спешу ее брать. Для этого нужно отойти от стола и обойти чучело Ленина.

А у начальника одна рука за спиной. И кто знает, что в ней появилось, пока я разглядывал вождя мирового пролетариата.

– Я уж подумал, что вы забыли, – говорю я, пытаясь прикинуть, что делать.

Конечно, я всегда могу напасть первым. Схватить разделочный нож и ударить. Но до начальника три шага, и что-то я сомневаюсь, что он будет стоять и ждать.

Дорогой наниматель однозначно попытался пристрелить меня первым.

Да, именно пристрелить, потому, что в той жизни меня расстреляли, а незабвенное руководство повернуто на таких вещах. Наверно, оно не напало только из-за того, что боится повредить Ленина – чучело вождя мирового пролетариата у нас как раз на линии огня.

Пожалуй, мне следовало подумать об этом вчера.

Только вчера все было нормально. Руководство орало по телефону и живописно рассказывало, что будет, если я опять сдвину сроки.

А сегодня начальник почему-то стал ласковым, как ягненок.

Если бы я только подумал об этом вчера…

– Чего ты стесняешься?! – не выдерживает руководство. – Решил работать бесплатно? Придурок!

Ласковое начальство исчезает в мгновение ока. Вместо него появляется хорошо знакомый мне психопат – и это слегка успокаивает.

Вот только руку он по-прежнему держит за спиной.

– И что? Я могу быть свободен?.. – недоверчиво уточняю я.

Перемещаю вес на правую ногу и незаметно пододвигаюсь к ножу. Главное – не подать виду. И не отводить глаз.

Сейчас.

Сей…

Начальник ловит мой взгляд и закатывает глаза:

– Мда. Вижу, что ты не трудоголик. Извини, но поработать еще придется. Во-первых, это чудесное чучело, – он смотрит на Ленина и чуть ли не облизывается от удовольствия, – нужно доставить в одно место, я тут записал куда. Машину пригонят, с тебя упаковка. Во-вторых, у нас недобитый Дзержинский, его выписали из больницы, и он мешается. И, в-третьих, вот еще цели.

Начальник вытаскивает вторую руку из-за спины и демонстрирует несколько сложенных вдвое тетрадных листов. Исписанных инструкциями с двух сторон! Зараза! Он ведь специально держал руку за спиной, посмеяться хотел!

А я…

А я перетрусил на пустом месте!

– Цели, да? Я должен был заподозрить, что вы опять меня загрузите.

Уныло беру список, пробегаюсь глазами и начинаю неудержимо материться от стресса.

Начальство разглядывает меня с садистской ухмылкой.

– А ты что думал? В сказку попал? – вопрошает оно с нескрываемым удовольствием.

– Я думал, вы пристрелите меня, да и дело с концом, – жалобно говорю я.

– Конечно, а кто тогда будет работать?! Маньяк, конечно, из тебя пока выходит посредственный…

И он начинает бубнить, припоминая мне сначала давнюю историю с Троцким, а потом эпизод с неудавшимся инфарктом для Дзержинского. Вот тут уж я точно не виноват, потому что дозировку рассчитывал не я. Бутылочки с минеральной водой, которую наливали высоким гостям на съезде, мне привезли запечатанными.

Пропускаю нотации мимо ушей и снова разворачиваю список целей:

– А чего тут опять Евгений Петров, а? Вы же его вроде вычеркнули? После того, как ваш нежный поэт не смог добраться до него в Ташкенте?

– А ты когда-нибудь перестанешь ныть?! – вспыхивает начальство.

– Да просто я мог убить его еще на той неделе! – не выдерживаю я. – Вот правда!

Мое дорогое руководство закатывает глаза и неожиданно мирно объясняет:

– Ладно, ладно. Я изначально не очень хотел включать его в список целей, потому, что, ты можешь заметить, мы по политикам работаем. Не по писателям. А лишняя смерть это следы, понимаешь? С Ташкентом не получилось, и я решил пока оставить Петрова в покое. Но недавно до меня дошли слухи, что он шастает по Минсмерти и общался там с нашей недобитой мадам Штайнберг. Я знаю, что к этой суке просто так не подъедешь. Я думаю, его попросил наш фашист. Она же в долгу перед этим Петровым.

– Чего-то я не понял насчет долгов, – признаюсь я.

Единственное, что я могу подтвердить, так это то, что на прошлой неделе Ганс угощал Ильфа с Петровым кофе. Я это лично видел и доложил. Но почему Ганс решил, что Петров сможет разговорить эту сушеную жабу? Что там у них за долги?..

– Не бери в голову, – отмахивается руководство. – В общем, риск есть, и Петров снова в списке. Последний раз, обещаю!

Ага, знаю я его обещания. Наслушался уже. «Включи того, выключи этого»! Спасибо, что он хотя бы по выполненной работе не передумывает.

– Листай дальше, там еще этот гнусный очкастый еврей, – уточняет инструкции руководство. – Я тут подумал насчет него и решил, что он не приоритетная цель. Можешь убить его, если подвернется, но специально не гоняйся. Главное Петров.

Я тут же вспоминаю, что в случае с Ильей Ильфом мне придется изображать смерть от туберкулеза. Нет, дорогой начальник, я постараюсь сделать так, чтобы этот тип мне не «подворачивался».

– Не вижу энтузиазма. Ты что, отмазку придумываешь?! Я же еще в тот раз говорил…

– Помню, помню, газ или что-то сыпучее в легкие. Еще можно заставить его вдохнуть пары кислоты, – торопливо говорю я.

Только вопрос, как это все добывать, остается за скобками. Похоже, начальник считает, что у меня есть подпольная фабрика.

Пытаюсь успокоить начальство тем, что если мне не удастся добраться до Ильфа, он все равно будет страдать из-за смерти Петрова.

– Как будто меня волнуют страдания пархатых жидов, – отмахивается руководство. – Говорю же, подвернется, отлично, не подвернется, хрен с ним. Ты лучше над третьим вопросом подумай, вот.

Я снова разворачиваю бумажку с третьей целью и перечитываю инструкции.

Так, ладно. Туберкулез это ерунда.

У нас тут проблема посложнее:

– Так это… так тут, – я развожу руками и пытаюсь описать объем работ. – Оно… оно по тройному тарифу будет идти!.. А цианид? Где я возьму цианид?!

Нет, он все же думает, что у меня есть завод!..

– Отставить нытье! – рявкает мое невоздержанное начальство. – Работай, бездельник, цианид я пришлю завтра с ребятами! Приедут за чучелом и передадут! И деньги свои подбери, сарай хоть покрасишь!.. Совсем разленился!.. Сюда даже трупы приносить стыдно!..

Дорогой руководитель продолжает бушевать, стараясь, очевидно, компенсировать дикими воплями час относительно спокойной беседы. Глубоко вздыхаю и представляю процесс снятия скальпа.

– Ты понял?! – грозно вопрошает работодатель, и я робко киваю. – Машина приедет за Лениным ближе к вечеру. Давай, работай. А, и еще последний пункт в списке. Бальзамировщик Ленина. Чуть не забыл сказать, по приоритету он первый.

Сверяюсь со списком.

– Владимир Воробьев?

– Он самый. Надо немного сбить нашего фрица со следа, пусть думает, что напал на важного свидетеля, и его тут же убрали.

Заказчик громко хлопает дверью, и я уползаю пить валерианку.

Ладно, зато денежки есть. Пересчитываю «гонорар» и не могу избавиться от мысли, что одну бумажку с нулями это психопат все же зажал. Может, забыл, а, может, это я в подсчетах ошибся.

Так, может и вправду сарай покрасить? Вот Ленина увезут и займусь. Заодно и подумаю, как добраться до моих целей. Психопат, как он есть. Главное, от такого количества трупов самому в маньяка не превратиться.

А, впрочем, с чего бы. Я же простой исполнитель и ничего от себя не придумываю. Сказано, выпотрошить Ленина – иду потрошить.

Я нежно смотрю на чучело в кресле – ну, надо бы насмотреться, а то его скоро должны забрать.

Наверно, я буду скучать.

***

17.08.1942

Москва, Главное Управление уголовного розыска НКВД СССР

Ганс Густав Адольф Гросс

– Товарищ Ганс, вас к телефону! – донеслось из соседнего кабинета. – Реутово на проводе!

– Иду, иду, – проворчал я, вставая с насиженного места и массируя виски. Телефон у нас один на три кабинета: мы с Васильченко делим аппарат с ребятами из убойного отдела под руководством товарища Брусникина, и это совсем не добавляет конфиденциальности моим переговорам. – Вот только не говорите, что там кого-то убили, и мне придется ехать туда, – я бросил взгляд на часы, – вместо обеда.

Начальник убойного отдела Брусникин, который все еще держал трубку, поднял на меня глаза и сказал:

– Владимир Воробьев. Ганс, вы сегодня пророк.

Я мрачно усмехнулся в усы: с такой жуткой головной болью стать пессимистичным пророком было несложно.

Хорошего настроения не добавляло и то, что с утра мне не удалось выпить кофе – все, что осталось в банке, рассыпал Васильченко. Я пришел как раз вовремя, чтобы понаблюдать, как помощник, варварски орудуя кисточкой для снятия отпечатков пальцев, сметает гранулы кофе с пола на бумажку и пересыпает обратно в банку. И банка, и кисточка тут же отправились в мусорное ведро, а Васильченко получил очередную выволочку.

И вот все шло к тому, что пообедать тоже не выйдет – придется ехать в Реутово на труп Владимира Воробьева, того самого, который бальзамировал Ленина.

Я протиснулся между письменным столом Брусникина и стеной и взял трубку. На том конце провода был реутовский участковый, с которым мы с Васильченко свели знакомство две недели назад, когда собирали характеристику на Воробьева. Его простое имя почему-то постоянно вылетало у меня из головы. Алексей?.. Александр?…

– Сожалею, – сказал я вместо приветствия. – Я ведь допросил Воробьева всего трижды.

Сидевшего рядом Брусникина слегка покоробило, но я не стал поправлять. Не хотелось показывать слабость.

Профессора действительно было жаль. Он оказался прекрасным, умным и образованным человеком с железобетонным алиби по всем эпизодам нашего дела. В самом деле, такого уникального алиби не было ни у одного фигуранта. Я сразу же принялся примерять его на роль организатора всей преступной деятельности – увы, эта версия тоже не выдерживала никакой критики.

Не считая этого, у нас были очень продуктивные встречи. Мы перебрали всех московских анатомов и бальзамировщиков, обсудили их методы, сверили их с показаниями Е. Петрова (я все-таки дождался его из Ташкента!) и пришли к выводу, что Лениным занимался не анатом, а таксидермист. И Воробьев настаивал, что у этого таксидермиста есть какие-то психические отклонения, потому, что проводить все необходимые манипуляции с еще живым человеком это странно и ненормально. Ну, если только это не жертвоприношение.

Настаивал, да.

Две недели, не меньше. Только я все еще сомневался – уж слишком все было гладко. Когда я поделился своими соображениями с Дзержинским, тот обозвал меня параноиком и предложил порыться в другом направлении. В последнее время он был особенно невыносим из-за того, что бросал курить.

Только у всех профессиональных таксидермистов – в Москве мы нашли их человек двадцать – тоже были и алиби, и проблемы с мотивами. Таксидермисты-сектанты, к большому сожалению, мне так и не попались.

– Расскажите, как это случилось, – попросил я висевшего на проводе реутовского участкового. – Можно без лишних подробностей, я все равно сейчас приеду.

– Да как, ваш убийца вырезал у него почку! – донеслось из трубки. – Как будто нам было мало нашего собственного маньяка, Ганс!..

Я закатил глаза. В Реутово действительно был свой маньяк: в кустах вдоль тропинки ни раз и не два находили мертвых изнасилованных студенток, и местный участковый, крайне энергичный молодой человек, очень просил меня держаться настороже. Я, конечно, не смог оставить столь трогательную просьбу без внимания, понимающе улыбнулся в усы и проверил табельное оружие в кобуре. Тем не менее, маньяки на меня почему-то ни разу не клюнули: принцип «на безрыбье и следователь студентка» у них не работал.

И вот теперь реутовский участковый нервно жаловался в трубку, что два маньяка в одном маленьком рабочем поселке это все, перебор.

Может, для него и в самом деле был перебор, только я не был расположен к сочувствию и сердито уточнил, не мог ли реутовский маньяк-насильник перепутать Воробьева со студенткой.

На меня тут же уставились три пары глаз: уже упомянутого начальника убойного отдела Брусникина, старшего следователя Денисова и оперуполномоченного Ложкина. Двое последних вообще стояли посреди коридора и пялились на меня в открытую дверь!

И ладно Брусникин, это ведь был его кабинет, но Ложкин с Денисовым точно могли заниматься своими делами, а не совать длинные носы в мои! И хоть бы одна зараза одолжила мне кофе! Но нет, он у них резко закончился именно сегодня!..

– Стыдитесь, товарищ Ганс, тут совершенно нет повода для иронии! – сказала телефонная трубка нервным голосом участкового.

И тут я, каюсь, не выдержал:

– Держите себя в руках! – рявкнул я в трубку. – У вас, может, маньяк, а у меня, чтоб вы знали, орудует таксидермист-сектант!..

Любопытствующие одновременно опустили глаза и сделали вид, что они вообще здесь не причем. Ложкин с Денисовым прикрыли за собой дверь и ретировались, а Брусникин взял в руки газету и притворился, что читает. Я чертыхнулся, обхватил руками виски и мысленно порадовался, что остальные шесть человек из этих двух кабинетов сегодня работают на выезде и не видят, как я позорюсь.

– Сектанты?.. – робко донеслось из трубки.

Я глубоко вздохнул, разгладил усы, мимолетно припоминая, что собирался держать информацию про таксидермиста-сектанта в тайне даже от собственного доверенного помощника, и смущенно кашлянул:

– Вы, кхм, еще тут?.. Простите, не сдержался. Скажите дежурной группе, чтобы не увозили тело, я выезжаю.

Я вежливо попрощался, еще раз извинившись перед участковым за неприличную для следователя несдержанность, и аккуратно положил трубку на черный блестящий рычаг.

– Поедете в Реутово? – полюбопытствовал Брусникин.

– Не сразу, – определился я. – Сначала мне нужно еще немного поэксплуатировать телефон.

Я выехал спустя полчаса. Добираться до Реутово было неудобно. В старом мире этот рабочий поселок уже два года как стал городом, а у нас этот вопрос, как обычно, тормозили чиновники из Минсоответствия. Хотя на расстояния это, конечно же, не влияло – Реутово находилось в Подмосковье, в пятнадцати километрах от Курского вокзала.

Обычно я ездил туда на электричках, для чего уходил с Петровки, 38 не в десять, а в шесть. После трех таких поездок коллеги стали подозревать меня в амурных приключениях. Особенно усердствовал мой дорогой помощник – он уже и кандидатуру мне подобрал. А я в отместку подобрал ему дело об угоне мотоцикла на смену успешно раскрытому делу о краже велосипедов.

Реутово представляло собой небольшой поселок, застроенный частными домами, новыми бараками и летними дачами. В качестве места преступления дача профессора Воробьева не выдерживала никакой критики: слишком далеко от цивилизации, забор высокий – с улицы ничего не увидишь – да и участок большой, до соседей не докричаться. Хотя сам домик был довольно милым: небольшой, деревянный, со свежей серой краской и высоким зеленым крылечком.

– Почему вы так долго ехали? – сердито спросил участковый, когда я, отдуваясь, влетел на это крыльцо со следственным чемоданчиком наперевес. – Ребята заждались!..

Я улыбнулся в усы, заметив, что участковый перестал страдать по маньякам и настроился на деловой лад. Очевидно, этому немало поспособствовала конструктивная работа по осмотру места происшествия и фиксации улик вместе с дежурной опергруппой в составе четырех человек. Мое присутствие, кстати, опергруппа восприняла стоически.

– Простите за задержку. Я… уффф… выяснял, как он умер, – сказал я, поочередно пожав руки товарищам. – Я имею в виду, в первый раз. То есть я и так это знал, но на словах, а сейчас запросил срочное подтверждение из Минсмерти. Знаете, что там вышло? У Владимира Воробьева было заболевание почек, и медицинская комиссия стала настаивать на удалении одной почки. Только это все равно не помогло: спустя два дня у него случился приступ уремии, что и привело к смерти. Если упростить, у него вырезали одну почку, и он умер.

Участковый распахнул глаза – кажется, таких подробностей он не знал – а ребята из дежурной группы задумчиво переглянулись:

– Мало нам одного маньяка, товарищ Гросс…

Я едва удержался от того, чтобы не закатить глаза.

– Товарищи, это не маньяк, – отрезал я. – Говорю вам, этот человек абсолютно нормален… настолько, насколько в принципе может быть нормален таксидермист-сектант. А, теперь, милейший Иван Федорович, – в электричке я все же порылся в блокноте и нашел, как зовут участкового, – пойдемте, посмотрим на место преступления.

«Милейший» кивнул и с молчаливого разрешения руководителя опергруппы повел меня в дом. Это было не совсем по уставу, но я еще в прошлый раз заметил, что народ тут довольно пассивный, и товарищи только рады спихнуть меня слишком энергичному участковому. А самого Ивана Федоровича, в свою очередь, держал в тонусе местный маньяк. Пару раз мне даже хотелось пригласить участкового к себе в Москву, а унылого Васильченко отправить в Реутово ловить насильника студенток. Я отказался от этой идеи только потому, что лично мне насильник еще ничего не сделал.

Профессор жил аскетично. На даче было всего три комнаты: кухня, спальня и нечто среднее между гостиной и кабинетом, так что осмотр места преступления не должен был занять у нас много времени.

Первым делом мы осмотрели крыльцо, не обнаружив ничего интересного, потом участковый ткнул меня носом в дверь и обратил внимание на отсутствие следов взлома, затем показал место, где убийца разулся – криминалист смог обнаружить на гладких деревянных досках удивительно хорошо сохранившиеся потовые следы. Я мысленно добавил в копилку сведений об убийце то, что у него сильно потеют ноги: болезнь, неудобная обувь или просто особенность организма. Само по себе это не имело особого значения, но вместе с другими деталями могло составлять очень характерную картину.

Затем мы быстро заглянули в профессорскую спальню – там не было ничего интересного, профессор там даже не переночевал – и приступили к осмотру гостиной, где, собственно, и обнаружился труп.

Это была большая и уютная комната в традиционном советском интерьере: стеллаж-стенка с книгами во всю стену, широкий письменный стол, стулья, софа на низких ножках, два ковра на стене и один на полу. Мне вообще очень нравилась московская привычка оформлять все коврами – собирать с них образцы крови и прочих жидкостей было куда удобнее, чем с деревянных полов.

Длинный застывший труп профессора Воробьева лежал на софе лицом вниз. Он был в домашнем халате неприятного бурого цвета. Я недовольно поморщился, вспоминая первоначальный цвет халата – зеленый, кажется – а Иван Федорович судорожно втянул воздух сквозь зубы. Все же он недостаточно натренировал нервы на изнасилованных студентках. Впрочем, знакомые трупы, они всегда неприятные – тяжело отстраниться.

Хуже только знакомые преступники.

Я отошел от трупа и тоже потянул носом: пахло кислятиной, вроде свернувшегося молока, засохшей кровью и старыми, пыльными книгами. Воробьева, по словам участкового, убили вчера вечером, так что с учетом прохладного московского августа для запаха разложения было рановато.

– Он впустил кого-то знакомого, – махнул рукой Иван Федорович, – посадил сюда, на софу, потом сходил на кухню и принес чаю.

Мы осмотрели остатки пиршества на столе. Я заглянул в чашки и обнаружил в них старый остывший чай. Молоко в литровой стеклянной банке скисло и превратилось в простоквашу, а печенье на тарелке подсохло.

– Образцы взяли? – спросил я, и участковый кивнул.

– Но чаю они не выпили. Я думаю, этот ублю… убийца задал Воробьеву какой-то вопрос по анатомии. Смотрите, они сидели вот тут. Затем профессор поставил чашку, встал и пошел к стеллажу. Я думаю, он хотел показать какую-то книгу. Но стоило ему отвернуться, как его раз! – и по голове.

Иван Федорович живописно изобразил эту сцену, и я одобрительно улыбнулся в усы.

– Это было вот тут, – показал участковый. – В районе анатомического атласа Грея.

А дальше, показывал он, профессор упал на ковер – мы осмотрели брызги крови на ковре и на стеллаже – убийца подхватил его под мышки и затащил на софу лицом вниз.

– Вот сюда он скинул подушку с софы, – сказал участковый, и я тихо хмыкнул. – Потом он взял нож, задрал на профессоре халат и… – он громко сглотнул. – Вырезал у него правую почку. И вы еще говорите, что это не маньяк!..

В нервном голосе Ивана Федоровича читался упрек. Я проглотил уже привычное замечание насчет того, что «нет, это не маньяк», сочувственно похлопал его по плечу, вернулся к трупу и задрал халат. Рану нанесли острым лезвием – видимо, хирургическим скальпелем – и, судя по ровным краям, руки у преступника не дрожали. Хотя с чего бы им дрожать после Ленина? А вот с местом нахождения почки он сперва промахнулся, и разрез из-за этого получился слишком большим. .

Я вернул на место халат и ненадолго опустил голову, почтив память покойного короткой минутой молчания. Бедный Воробьев!.. Он был внесен в мои списки подозреваемых совершенно незаслуженно.

И, как знать, не навел ли я сам на него беду.

Вздохнув, я обернулся к участковому:

– Что еще?..

– Потом мань… убийца поправил на трупе халат и ушел, а почку мы нашли в холодильнике на тарелочке.

Мы с Иваном Федоровичем переглянулись.

– Целую или надкусанную? – уточнил я, пытаясь определить, не стоит ли добавить в компанию к таксидермисту-сектанту парочку каннибалов.

– Целую, – с неожиданной твердостью сказал участковый. – И знаете, что мне кажется странным, товарищ Ганс?

– Ну?

Участковый огляделся и понизил голос:

– Почку он убрал в холодильник, а молоко почему-то оставил на столе.