Глава 13

19.08.1942

Москва. Комната №17985489– МОС/1942 маневренного фонда Министерства Жизни СССР

И.А. Файнзильберг (Ильф)

После возвращения из Ташкента Петров устроился на работу в редакцию «Правды» и поселился в коммуналке Минжизни на северо-западе Москвы. За три недели я был у него шесть раз, и два из них мы с друзьями таскали Женькину мебель. Забавно, что Мише, которому оформляли документы на жилье в тот же день, выделили комнату строго на противоположном конце города – впрочем, от моего общежития было одинаково далеко что туда, что туда.

Чтобы добраться до коммуналки Женьки в разгар вечерних пробок, требовалось полтора часа и две пересадки, так что сегодня я не собирался задерживаться:

– Жень, я буквально на полчаса, срочное дело. Вот, вы только взгляните!..

Растрепанный Петров выскочил на лестничную клетку и тут же затащил меня в квартиру. На аккуратно сложенное письмо от Ширяевца, которое я сунул ему вместо рукопожатия, он смотрел как на что-то взрывоопасное:

– Ильюша, зайдите, не стойте в дверях! Это что, письмо от Ширяевца? Да что там должно содержаться, чтобы вы приехали через пол-Москвы?

– А вы посмотрите, – я усмехнулся, глядя, как соавтор засовывает нос в конверт, и начал разуваться. – Помните, вы нашли обрывок телеграммы Приблудного? Про «две смерти»? Тот, где сначала мы подумали, что он касается вас, но потом решили, что у нас паранойя?

– Еще как, – улыбнулся Женя. – Это что, продолжение?

– Вроде того.

– Вот ничего себе, страсти какие, – пробормотал Петров, бегло просмотрев письмо. – Но кто бы мог подумать, что Ванькин Учитель… так, Ильюша, пойдемте на кухню. У меня борщ, будете?..

– Женя, мне нужно успеть на трамвай через час, – сказал я, понимая, что отбиваться от борща бесполезно.

После возвращения в Москву Петрову вечно хотелось всех накормить. Это была очередная фронтовая привычка. Его часто узнавали как журналиста и соавтора «Двенадцати стульев», заботились, хотели обогреть и угостить чем-нибудь вкусным, и он привык делать так же, если появлялась возможность.

Похожие сложности были и у моего брата. Перед смертью он голодал, так что временами его переклинивало, и он начинал делать запасы, как Робинзон Крузо. По правде говоря, они с Петровым прекрасно дополняли друг друга: Женя подсовывал лакомства, а Миша уплетал их за обе щеки.

Я пару раз на это полюбовался и решил не сажать их за общий стол как минимум до Нового года: слишком хорошо им было вдвоем.

– Пойдемте, – поторопил Женя, – соседи не очень одобряют разговоры в коридоре.

Кухня у Петрова была самой обычной, с большой газовой плитой, громко дребезжащим общим холодильником, огромным, накрытым двумя клеенками столом, и стайкой табуреток вокруг. Порой обитатели коммуналки, рассказывал Женька, предпринимали робкие попытки завести себе отдельные столы, но кухня была слишком маленькой. Квартиры в этих домах изначально не планировались под коммунальные, но из-за войны население увеличивалось в геометрической прогрессии, и приходилось «уплотняться». Жильцы постоянно менялись – кому-то, как мне, давали комнаты в ведомственных общежитиях, кто-то переезжал к семье, а кто-то ухитрялся дождаться очереди в жилищном кооперативе. Тех, кто не нашел другое жилье за год, из маневренного фонда должны были выкидывать, но на самом деле никто этим занимался.

Маргарита Ивановна, например, жила тут пятый год, и никто ее не трогал. А вот комната Женьки считалась счастливой – из нее уезжали за год-полтора. Говорят, до Петрова в ней жила семья из четырех цыган, и им дали отдельную квартиру. Цыгане были славные, и их тут очень любили, зато Петров был всего один. Соседи еще не начали понимать, что променяли шило на мыло, и принимали его тепло. Я подозревал, что рано или поздно они разберутся, что мой соавтор вполне стоит четырех цыган, только он уже будет всем как родной.

Сам Женька, конечно, успел полюбить и строгую Маргариту Ивановну, и «тетю Ларису» (последний, кто знал, почему ее называют «тетя», уехал из коммуналки два года назад), и молодую ячейку общества в лице Васи и Гали. Ему ведь тоже было с чем сравнивать – соседи по прошлой коммуналке, еще в той жизни, доводили жену Петрова до слез по три раза в неделю.

– Садитесь, Ильюша… нет, не сюда, тут жутко сквозит от окна, – сказал Евгений Петрович. – Вы определились насчет борща? Но должен предупредить, он несколько… подозрительный.

Я заглянул в кастрюлю: у борща действительно был какой-то необычный оранжевый оттенок, как будто вместо свеклы Женька использовал морковь. Но соавтор клялся, что свекла тоже была.

Сам он, зараза такая, не ел, и я, конечно, возмутился на этот счет. Петров тут же заявил, что поужинал как раз перед моим приходом. Возможно, он даже не врал, но проверить я это не мог.

– Неужели вам нужны доказательства, – проворчал он, доставая чистую тарелку.

– Поговорим об этом, когда вы перестанете подбирать с пола упавший хлеб и доедать крошки со стола.

– Вообще-то я уже давно так не делаю! – возмутился Петров. – Месяц!.. Не понимаю, почему вас так это нервировало.

– Ешьте, ешьте, – фыркнул я. – Главное, не забыть про письмо.

Женя отодвинул полупустую тарелку, развернул конверт и вновь погрузился в переживания Ширяевца насчет нашего злосчастного Ваньки.

Александр Васильевич писал длинно. Сначала там были некие дипломатические реверансы насчет того, как он привык к нам с Петровым и даже соскучился, потом шли приветы от Анвара с Тохиром. Узбеки, очевидно, неплохо сошлись с Ширяевцем, раз тот посвятил целый абзац Анвару и его настойчивым пожеланиям «дать пинка Бродяжке», чтобы тот наконец взял в руки ручку и написал ответ на анваровское письмо. В противном случае он угрожал приехать и лично проверить, как бестолковый Миша устроился в Москве. Хотя насчет этого я был спокоен – брат написал Анвару еще на прошлой неделе.

Потом Ширяевец спрашивал, как там Петров, приходит ли он в себя после смерти – на этом месте Женя принялся фыркать с некоторым смущением. Он очень не любил доставлять беспокойство друзьям.

Возможно, мне вовсе не следовало показывать ему эту часть письма – просто хотелось, чтобы он оценил весь колорит «из первых рук». К тому же на фоне письма моей дорогой Маруси две строчки про Женьку у Ширяевца как-то терялись.

После всех этих длинных реверансов Александр Васильевич приступил к описанию проблемы и написал, что решил разобрать сарай и помимо прочего забытого нами барахла обнаружил фрагмент телеграммы, отправленной Приблудным. Это была копия, которая выдавалась отправителю за отдельную плату – ну, Ванька в таких вопросах не экономил. Ширеявец очень просил поговорить с Приблудным и разобраться с этим странным Учителем, пока не стало поздно. От человека, который дает своим «ученикам» подобные поручения, по мнению Ширяевца, не стоило ждать ничего хорошего.

Сама телеграмма была заботливо вложена в конверт в качестве доказательства. Женька вытащил ее за угол, и я встал со своего места и заглянул ему через плечо, чтобы в очередной раз ознакомиться с этим шедевром:

«Кому: « …ин Г.Е.»

Куда: Главпочтамт, до востребования

ДОРОГОЙ УЧИТЕЛЬ ВСКЛ ЗН ВСЕ ПОЛУЧИЛОСЬ СПРЯТАЛ ВЕЩИ СКАЗАЛ ЖЕНЕ ОТВЕЛ БОРЕ ПОДТВЕРДИЛ ТЧК ПОДСЫПАЛ ЧАЙ ТЧК ХОДИЛ МРАЧНЫЙ ВЗЯЛ ВЕРЕВКУ ПОЧТИ ЗАЛЕЗ ТЧК ИЛЬФ ЗАРАЗА ПРИШЕЛ РАНО ИСПОРТИЛ УСПОКОИЛ ТЧК ЧАС КРИЧАЛ ТЧК НЕТ НЕ ПОНЯЛ ПОДУМАЛ ШУТКА ОЧЕНЬ ЗЛИЛСЯ ТЧК СКОРО ДОМОЙ ТЧК РАССКАЖУ ПОДРОБНО ТЧК ПОСЫЛКИ ВЗЯЛ ВЫЕЗЖ ПОЕЗД ТЧК ВАНЯ».

Я понял, что Петров дочитал до конца, когда он перестал улыбаться. Тогда я положил руку ему на плечо, чтобы соавтор не вздумал убежать:

– Ну и что вы об этом скажете, Женя? Кстати, вы так и не рассказали мне, что там было с веревкой. Мы как-то стихийно закрыли тему. Вы тогда правда хотели повеситься?

Петров недовольно покосился на меня:

– Не хотел. Я в нормальном состоянии ничего подобного не хочу. И можете убрать когти, я все равно никуда не денусь со своей кухни.

Разумеется, я не стал убирать руку с его плеча. Мой дорогой соавтор прекрасно ушел от вопросов тогда, в Ташкенте, и я не хотел, чтобы сегодня он тоже ускользнул.

Тема возможного суицида Петрова была слишком серьезной, чтобы пускать все на самотек. Что, если он не захочет годами жить в этом мире в ожидании близких? Решит закончить все здесь и сейчас?..

Я не хотел даже думать о том, что могу снова потерять его, но не имел права отмахиваться.

– Вы очень настаиваете, да? – осторожно спросил Женя. – На самом деле, там не было ничего такого. Мне просто сложно говорить об этом именно вам, я ведь знаю, что вы расстроитесь.

Я кивнул, и Евгений Петрович принялся снова рассказывать, как Ванька полдня цеплялся к нему с идиотскими шутками насчет моей смерти, как Женя искал мою телеграмму, а нашел обрывок какой-то чужой, и как друг Приблудного подсыпал ему в чай запрещенных препаратов и начал внушать сомнительные идеи насчет моей смерти. Только тогда Женька не пожелал объяснять, почему у него были странные записи на листочке, почему на столе следы обуви, и откуда в сарае веревка с петлей. Я еще тогда подумал, что Женя мог попытаться что-то сделать с собой под действием лекарств, но он отказался обсуждать эту тему, и я не стал настаивать.

А теперь он рассказывал, что услышал про суицид от Вани, и слушать это было ужасно.

– Ванька сунул мне эту проклятую веревку со словами, что если я хочу увидеть вас, то нужно взять и повеситься. Ну, не дословно, но смысл был такой. И ушел. А я походил по сараю, поискал ваши вещи, ничего не нашел и подумал, что… ну, что, может, он и прав... Ильюша! Опять когти! Вы вообще их стрижете?!

– Простите, – я смущенно убрал руку.

Подумать только, а я ведь извинялся перед Приблудным за тот эпизод в сарае! Кажется, Женя правильно сделал, что не стал сразу рассказывать мне подробности, а то для извинений Ваньку пришлось бы выкапывать.

– И вот, я взял веревку, залез на стол. А потом вспомнил, что я и так недавно в авиакатастрофе разбился, и подумал, что мне… – Женька чуть наклонил голову, искоса разглядывая меня темными блестящими глазами, – …ну, хватило впечатлений в тот раз. В самолете. Что я даже ради вас не… не готов опять умереть. Мне, знаете, жить понравилось.

– Ох, Женя, ну что вы!.. – я улыбнулся, скрывая облегчение.

– Так что я слез со стола, а потом прибежали вы и начали выяснять, что случилось, – заявил Петров. – Ходите вокруг и никак не отстанете, спасибо, потом на Ваньку переключились!..

– Всегда пожалуйста, Женя.

– …а я потом неделю раздумывал, как об этом рассказывать, и что вас больше расстроит: то, что я собирался повеситься из-за вас, или то, что я передумал!..

Вот тут я не выдержал, закрыл лицо руками и засмеялся. Женька тоже развеселился, и мы смеялись, как идиоты, хотя ситуация, вообще-то, была довольно трагической.

– Так, Женя, подождите, – сказал я, когда мы успокоились. – Я что-то помню насчет нашего Ваньки и суицидов.

Я принялся вспоминать: дело было незадолго до поездки в Ташкент. Ванька, чуть подшофе, рассказывал мне о смерти Есенина в гостинице «Англетер».

Это оказалось самым ужасным событием в жизни Приблудного. Намного хуже его собственного расстрела! Ванюша был настолько шокирован тем, что Есенин свел счеты с жизнью, что не нашел в себе силы сходить на его похороны.

И в этом мире Есенин так ему этого и не простил.

Но это было еще не все. У самого Приблудного осталась обида, причем настолько серьезная, что когда я решил узнать, как получилось, что он не общается с Есениным, зато рассказывает по три раза на дню о каком-то «Учителе», Ванюша назвал меня занудой и побежал пить водку.

Еще мне казалось странным, что Ваня, так глубоко переживавший самоубийство друга и наставника, начал подталкивать к суициду другого человека. Кем должен быть этот «Учитель», чтобы своенравный Приблудный слушал его как родного отца?

– А вы уверены, что «Учитель» это не Есенин? – уточнил Женя.

– Абсолютно. Вспомните, об этом говорил и Ширяевец, и сам Ванька, и инициалы у него не «Г.Е.»! А теперь насчет мотивов. Мне почему-то кажется, там сектанты. «Учитель» пытается затащить Приблудного в секту и дает ему странные задания. Просто чтобыпроверить, послушает тот или нет.

– Тогда этот «Учитель» выбрал не самого прилежного ученика, – хмыкнул Петров.

Я видел, что он не впечатлен.

– Знаете, Женя, мне почему-то не кажется, что Ваня или Учитель хотели вас убить. Думаю, Ванька следил за вами через дверь, или через окно, или вообще через какую-то щель между досками, и смотрел, чтобы вы не успели причинить себе вред. Может, дело вообще не в вас, Учитель просто хотел убедиться, что Приблудный его послушает. На то, в каком вы будете состоянии, ему было плевать. А, может, наоборот, он как раз и выбрал вас из-за этого, вы же еще не совсем в себе. Нет, Женя, даже не думайте спорить! Нормальному, здоровому человеку нужно не меньше года, чтобы прийти в себя после смерти! А вы… вас оказалось достаточно слегка подтолкнуть, и вот вы уже полезли на стол! Наш бедный наивный Ванюша вытаскивает вас из петли, и все хорошо, а в следующий раз его просят о чем-то более серьезном! Ну, что думаете?

– Звучит пугающе, – оценил Петров. – Знать бы еще, что это за Учитель! Вот это «..ин Г.Е.» мне ни о чем не говорит! Давайте, вспоминайте, вы общаетесь с Приблудным дольше, чем я.

Он требовательно посмотрел на меня, и я принялся вспоминать людей из Ванькиного круга общения. Результаты оказались неутешительными: никаких «Г.Е.» там и близко не было. И вообще никого, собственно.

Первым и единственным другом Приблудного, с которым он меня познакомил, оказался Александр Ширяевец.

– Жень, я же спрашивал, – я развел руками, вмиг ощутив себя отвратительным товарищем и полнейшим эгоистом. – Я много раз спрашивал, но он всегда…

– …делал вид, что вы на него страшно давите, контролируете и вообще всячески ограничиваете его свободу, – жизнерадостно закончил Петров. – Уж мне-то можно не объяснять! Стоит спросить, как дела, и на тебя уже смотрят, как будто ты пришел его арестовывать!

Я улыбнулся Женькиной наблюдательности и заметил:

– Кстати, вы обратили внимание, что к вам он относится лучше, чем ко мне?

– Ванька? – недоверчиво переспросил Петров. – Ко мне? Да с чего бы? Кстати, вы будете еще борщ?

Женя потянулся забрать у меня тарелку. Я покачал головой и задумчиво посмотрел на него:

– Вот, вы сейчас скажите, что это чушь. Но иногда мне кажется, что Ваня меня не любит. Давайте, я сам помою посуду, чего вы.

Петров, конечно, отмахнулся и от предложения сполоснуть тарелки, и от моих теоретических рассуждений насчет Ваньки Приблудного:

– Нашли что сказать, Ильюша, как можно вас не любить? Вы от кого такого набрались? – фыркнул он. – Зачем тогда ему ехать в Ташкент?

Я чуть прищурился, наблюдая, как Женя вытирает тарелки, и зловеще сказал:

– А вот я не знаю, зачем. Но какая-то причина должна быть. Ну, ладно насчет меня. Нам нужно поговорить с Приблудным.

– И с ним, и с этим его «Учителем», кто бы он ни был, – поддержал Женька. – Хоть мне и не по себе от всего этого, – он подошел к столу и недовольно посмотрел на письмо, – мы не должны отворачиваться от него только потому, что он связался с каким-то подозрительным типом. Знаете, это все равно, что бросить его в беде. Нельзя так.

Женька очень хорошо сформулировал нашу мысль. Несмотря на общее неприятное ощущение от этой истории, мы не могли воспринимать Приблудного как врага. Казалось, что это просто немного дикий, неотесанный, но обаятельный подросток, попавший в дурную компанию. Подумаешь, ему почти сорок? Возраст это не показатель. Сколько там лет моему брату, почти пятьдесят? А ведь поди найди такое же бестолковое существо!

Петров требовательно смотрел на меня, и я кивнул, обозначив совместное решение почти как в былые времена:

– Итак, договорились, попробуем поймать его завтра, после работы. И, Женя, – я взглянул на часы, – спасибо за борщ, я, пожалуй, побегу.

Было немного обидно уходить прямо сейчас, когда мы уже обсудили все самое неприятное, и можно было спокойно болтать о пустяках и пить чай. Только я прекрасно понимал, что стоит немного не рассчитать время, и я опоздаю на последний трамвай.

Женя тоже взглянул на часы, потом подошел к окну и отодвинул занавеску. Полюбовавшись пару секунд на горящий у подъезда фонарь, Петров перевел взгляд на меня и нерешительно предложил:

– Уже поздно, может, останетесь на ночь? Я постелю вам на кушетке.

Он словно чувствовал, что я не хочу уходить. Но делать было нечего:

– В другой раз, Женя.

– Не знаю, не знаю, мне что-то не хочется, чтобы вы ездили по городу в это время, – проворчал Петров. – Какая-то тут, в Москве, криминальная обстановка. То кирпич с крыши кинут, то еще чего. А сейчас вот, посмотрите, – он махнул мне, и я тоже подошел к окну. – Видите, мужик у крыльца? Я уже час на него смотрю. Чего он тут рыщет? Вот вы сейчас уйдете, а потом мы найдем вас в кустах без бумажника и часов.

– В моем бумажнике все равно свистит ветер после Ташкента.

– На вас это не написано, – улыбнулся Женька. – Ну, Ильюша, чего вы, останьтесь! У меня же есть место. Я у вас столько раз ночевал, а вы у меня ни разу. Вот, и ванна по графику сейчас будет за мной. Помните, вы рассказывали, что два года не мылись в ванне, только в душе?..

– Только я не рассчитывал, что вы это запомните.

– Ну так что? Остаетесь? – нетерпеливо спросил Петров. – Смотрите, этот мужик до сих пор не ушел, он точно вас поджидает!

– Черт с вами, Женя!..

Евгений Петрович торжествующе улыбнулся и пошел в комнату за полотенцами и постельным бельем – он всегда держал пару запасных комплектов на случай внезапных гостей.

Я пошел за ним. Комната у Женьки была чуть поменьше моей, и обстановка состояла из письменного стола, старого дивана, оставшегося от предыдущих хозяев, кушетки для гостей, узкого длинного шкафа и двух стульев, об которые все запинались – в этом ансамбле они явно были лишние.

Петров порылся в шкафу, сунул мне полотенце и домашний, приобретенный специально для гостей халат (Женя внимательно следил за такими вещами) и кратко напомнил правила использования ванны в коммунальной квартире. Впрочем, любой человек, проживший в коммуналке дольше двух месяцев, никогда их не забывал. Хотя кто мог знать, что эти чудесные знания вновь пригодятся нам после смерти!..

Каюсь, я просидел в ванне дольше, чем планировал – а когда вернулся, Женька уже постелил мне на кушетке и свернулся на диване, прикрыв глаза. Рядом с подушкой у него лежал закрытый томик Дюма. Читать на боку, кажется, было вредно, но соавтор всегда так делал, и все равно умер в авиакатастрофе.

Я подумал, что он заснул, щелкнул выключателем, и комната погрузилась в серую темноту. Петров вздрогнул, сел в постели – слишком быстро для того, кого только что выдернули из полудремы – и внезапно спросил:

– А мужик до сих пор там стоит?..

Я дошел до окна, отодвинул занавеску и присмотрелся:

– Стоит.

– Бедняга, – посочувствовал Петров.

Он снова лег на бок, накрылся одеялом и лежал, моргая. Когда я проходил мимо, он чуть повернул голову и улыбнулся:

– Спокойной ночи, Ильюша.

Петров говорил негромко, но совершенно не сонно, так что я сел на кушетку, поджал ноги и тихо сказал:

– Хм, Женя, раз уж я вас разбудил, так давайте еще кое-что обсудим. Если вы не очень хотите спать.

– Давайте, – оживился Петров. – Я все равно не могу заснуть. И дело не в выключателе, я просто знаю, что так бывает, и все, – он на секунду замолчал и похвастался, – зато мне почти не снится всякая гадость, как раньше. Ну, о чем вы хотели поговорить?..

– Хм, Женя… – я все же решил оставить ситуацию с его кошмарами без своих комментариев и вернулся к мысли, которую обдумывал еще с ванной. – Я понял, нам срочно нужен третий соавтор.

– Зачем?!

– Он будет отвечать за паранойю, – разъяснил я. – Потому, что мы с вами это направление откровенно проваливаем.

Женька положил голову на край дивана и засмеялся.

– Перестаньте веселиться! Это очень серьезно! – строго сказал я. – Ситуация с Ванькой Приблудным не должна повториться! Нам нужно рассмотреть все варианты!..

Какое-то время мы и вправду подбирали кандидатуры – говорили вполголоса, чтобы не разбудить наших и без того потрясающе деликатных соседей – но потом начали болтать о ерунде.

Такой ерунды почему-то всегда много всплывает, и ее обязательно надо обсудить с полуночи до трех утра. Главное, не забыть напомнить товарищу, что пора спать, потому, что завтра нам все-таки на работу, услышать в ответ «я все равно не смогу заснуть», и с чистой совестью послать его ставить чайник.

Чай мы пили еще два раза – один раз вдвоем, второй с соседкой, которая вернулась со смены и хотела поужинать – и еще я изредка подходил к окну.

Там каждый раз маячил тот самый непонятный мужик, и мы уже почти вознамерились сходить и узнать, не нужна ли ему наша помощь, но около часу ночи он исчез.