Глава 14

21.08.1942

г. Москва, редакция газеты «Правда»

Е.П. Петров (Катаев)

Встреча с загадочным Учителем была обставлена так, как будто Женя, Ильф и Приблудный собирались на аудиенцию к китайскому императору.

Ванька еще с вечера велел помыться, побриться и надеть чистое, и специально пришел в редакцию «Правды» в районе обеда, чтобы проверить, как они с Ильфом выполнили это прекрасное поручение.

Визит Приблудного был совершенно не к месту. Женя с Ильфом только-только вырвались с трехчасовой оперативки у Кольцова и, еле живые – особенно Ильф, он с трудом выносил подобные сборища – сели доделывать срочную статью про план электрификации ГОЭЛРО.

Работы было много. Петров пришел в «Правду» третьим правщиком в дополнение к Ильфу и молодому-перспективному Герману Водкину, а в «Правде» их требовалось максимум полтора, так что главред повадился затыкать Женей и Илей всевозможные дыры. Чужие статьи на странные темы, редактура, фотографии и даже объявления (!) сыпались на них как из рога изобилия, а молодой-перспективный ходил и дулся, считая, что Кольцов заваливает их работой «по блату».

Вчера, например, на Ильфа с Петровым свалилось наследство ушедшего в запой товарища со «второй полосы» в виде недоделанной статьи про ГОЭЛРО, сложной и нудной.

Единственным источником информации служил совершенно жуткий восемнадцатистраничный отчет о реализации плана ГОЭЛРО в прошлом году. Информации посвежее им не досталось, да и то, что дали, было существенно порезано из соображений секретности. Строго говоря, единственная точная цифра, которую передали в редакцию «Правды» в неизменном виде, описывала количество елочек, посаженных вокруг новой электростанции. Всевозможные «из вышесказанного», «в связи с изложенным», «согласно вышеупомянутому» под цензуру, к сожалению, не попали, и присутствовали в тексте отчета как оружие массового поражения журналистов. Один пострадавший уже уволился, второй был в запое, но Петров с Ильфом еще держались. Они писали без вдохновения, чисто техникой, и постоянно спотыкались о проклятые елки.

Сроки горели, работать приходилось буквально не поднимая головы, так что к нападению Приблудного они оказались совсем не готовы.

– Приветствую, товарищи! – крикнул Ванька, залетая в кабинет.

Он хлопнул обшарпанной дверью и принялся бегать кругами, пожимая протянутые руки: кроме Петрова, Ильфа и перспективного Германа тут сидели товарищи Жерновков и Гарипов, специализирующиеся на интервью. В свободное от работы время они устраивали тотализаторы и пытались составить коалицию против Ильфа, и тот не оставался в долгу, ехидничая по поводу и без. Такой взаимный интерес нередко становился началом прекрасной дружбы, хотя в случае с дуэтом Жерновков-Гарипов до этого еще было далеко. Но Женя не оставлял надежд – эти товарищи были ему симпатичны.

– Что ж вы так рано, Ванюша? – рассеянно спросил Ильф, снимая пенсне, чтобы протереть глаза: он еще не до конца вынырнул из отчета ГОЭЛРО. – Что-то случилось? Учитель сегодня не может?..

Илья Арнольдович говорил мягко и без намека на иронию, но Приблудный все равно взъерошился и начал ворчать, что его наставник, в отличие от некоторых, всегда держит слово. Ильф вернул пенсне на нос и задумчиво прищурился, Жерновков с Гариповым заулыбались и принялись пихать друг друга локтями, а Герман Водкин вскочил и побежал искать в кабинете пятый угол. В кабинете такого угла не нашлось, и он решил продолжить поиски в остальных помещениях «Правды».

Ванька посторонился, пропуская юное дарование к двери, споткнулся о ножку стола т. Гарипова – об нее почему-то все запинались – скользнул недовольным взглядом по Жерновкову – тот оскалился в дружелюбной улыбке – еще раз по сонно моргающему Ильфу, нашел глазами мирно сидящего за печатной машинкой Петрова и упер руки в бока:

– И вам здрасьте, Женя! А вы чего тут сидите, молчите?!

Евгений Петрович поперхнулся от такой необычной претензии. В самом деле, в молчании его упрекали крайне редко, обычно бывало наоборот. Но в этот раз он и вправду слишком увлекся статьей.

– Спрятались тут! – продолжал возмущаться Ванька, вынужденный разглядывать Петрова из-за печатной машинки, – все лишь бы не здороваться с товарищами! Вы думаете, что я вы увижу, что вы не подстриглись? Ваши лохмы торчат во все стороны!

– Насчет стрижки уговора не было, – заметил Петров, который вовсе не считал, что волосы, отросшие на сантиметр длиннее нормы, превращаются в «лохмы». – Достаточно того, что мы с Ильей Арнольдовичем нарядились как на похороны! Причем наши.

То, что Евгения Петровича хоронили в солдатской гимнастерке, ситуацию не меняло. Гимнастерку Приблудный отверг. Петрову и Ильфу пришлось купить костюмы-тройки «на выход» – все, лишь бы удовлетворить взыскательный вкус поэта и его трепетно настроенного Учителя. Они даже почти не ворчали, уверенные, что Ванька использует их отказ «одеться прилично» как предлог отменить встречу.

– И все же, все же, – не отставал Ванюша. – Учитель, конечно, не сноб, но это какое-то бескультурие.

Пока Петров пытался отбиться от несправедливых обвинений, Приблудный прицепился к Ильфу:

– А вы чего тут сидите, мне из-за вас Женю не видно! Сидели бы у себя!

Это была самая надуманная претензия из всех. У Или действительно был свой стол, только на другом конце кабинета, возле окна, но все уже привыкли к тому, что 90% рабочего времени он проводит на стуле сбоку от стола Петрова – один Приблудный почему-то был недоволен. Хотя Петров прекрасно просматривался с любой точки, что с Ильфом, что без.

– Но вам ведь удалось рассмотреть мои лохмы, – напомнил Женя, когда в ворчании Ваньки наметилась пауза. – Значит, все хорошо.

– Да, но!..

Евгений Петрович вздохнул и беспомощно развел руками. Ильф, который наблюдал эту сцену с каким-то ехидным удовольствием, закинул ногу на ногу и чуть откинулся назад, изучая впечатлительного Приблудного сквозь стекла пенсне:

– Ванюша, вы слишком нервничаете. Не нужно. Все будет в порядке.

Приблудный выдохнул сквозь зубы, проводил взглядом Жерновкова с Гариповым, которые с трудом дождались начала обеда и демонстративно отправились в столовую, и жалобно сказал Ильфу:

– Ну, раз вы думаете… так! Илья, я не верю своим глазам, вы что, действительно собираетесь пойти к Учителю в носках разного цвета?!

Петров поставил локти на стол и прикрыл лицо рукой, скрывая усмешку.

– Почему разного? Они коричневые, – Ильф невозмутимо одернул брюки.

– Но они разные! – не сдавался Ванька. – Поправьте стекляшки на вашей морде, если не видите, слева гораздо светлее!

– Во-первых, он все еще коричневый, а, во-вторых, неужели вашего Учителя можно оскорбить носками?

– Да как вы смеете?! – завопил Ванька, которого, кажется, все-таки слегка «зацепило». – Это уже ни в какие рамки! Соавтора своего будете так оскорблять!..

На этом моменте разговор окончательно перестал быть конструктивным. Ильф, который все еще был настроен подчеркнуто-миролюбиво, задумчиво сощурился на Петрова и сказал, что его дорогого соавтора, к сожалению, так легко не задеть. Евгений Петрович схватился за голову, а Ванька тем временем совсем разошелся: назвал Ильфа занудой и заявил, что терпит его только ради Жени. Что было довольно странно, потому, что с Петровым они познакомились гораздо позже.

– Вот как это работает-то? – пробормотал Евгений Петрович, слегка шокированный такими откровениями.

После чего собрался, схватил Приблудного за плечо и серьезно пообещал ему проконтролировать покупку Ильфу новых носков. Вот прямо после работы, там как раз будет немного свободного времени перед встречей с Учителем, они же договорились на семь. А потом и собственноручно надеть их на соавтора, если тот начнет упираться.

– И вы туда же! – обиделся Ванька уже на него. – Я, может, из лучших побуждений!.. Давайте, счастливо оставаться, я зайду в шесть.

После чего хлопнул дверью и был таков.

Какое-то время Ильф и Петров нежно смотрели на эту дверь, потом повернулись к друг другу в единодушном желании обсудить поведение Приблудного. Только акустика в коридоре была хорошая, а Ванькиных шагов оттуда почему-то не доносилось, и они решили не рисковать.

– Нам же на семь назначено, да? – вполголоса сказал Ильф, подозрительно щурясь на дверь. – Немного осталось, Женя. Давайте держать себя в руках.

– В носках, – добавил Петров. – Ладно, Ильюша, вернемся к елкам.

Он подошел к своему столу, приготовившись нырнуть в восемнадцатистраничный отчет ГОЭЛРО:

– На чем мы остановились? Кажется, они выполнили и перевыполнили какие-то показатели.

– Женя, постойте. Прежде чем мы снова нырнем в это болото, ответьте на один вопрос: откуда у вас такие некрофильские ассоциации? Ну, насчет «нарядиться на похороны»?

– Ничего подобного, Иля, это вы вчера невнимательно слушали директивы Ваньки Приблудного. Ну, помните, когда мы ходили по ГУМу, как по музею, и слушали этот бесконечный список наставлений. Так вот, ближе к концу Ваня сказал: «Перед встречей с Учителем вам нужно обмыться».

– Обмыться? Какая прелесть. Почему я это не слышал?

– Вы изволили облизываться на новый фотоаппарат, – с улыбкой сказал Петров.

Ильф прикрыл глаза, погружаясь в буржуйские мечты о восхитительном фотоаппарате.

– Красивый, правда? Мне кажется, дорогостоящие игрушки отодвигают мир от социализма. А я все же рассчитываю увидеть коммунистическое будущее хотя бы после смерти.

Тема с носками Приблудного и ассоциациями Петрова отошла на второй план: они принялись обсуждать дорогие покупки. И деньги, которых после Ташкента катастрофически не хватало.

– Можно попробовать пару сценариев на продажу, – осторожно сказал Петров. – Сделаем романтическую комедию. Помните, раньше мы брались за все подряд, так и сейчас не время харчами перебирать.

Ильф задумчиво взъерошил волосы:

– Вообще-то я рассчитывал, что вы начнете отговаривать меня от опрометчивых трат. Ну, знаете, как мой брат: «Иля, почему ты вечно мечтаешь о какой-то ерунде?».

– Ну, кто бы говорил, а не этот!.. извините, – спохватился Петров. – Я вовсе не собирался называть вашего брата некомпентным идиотом. Я его очень люблю.

– Осторожнее, Женя, сегодня иммунитет только у Приблудного, – чуть усмехнулся Ильф. – Итак, сценарий. Комедии. Желательно романтической.

– В самом деле, я не вижу других вариантов. Ну, я же не предлагаю писать бульварный роман про похождения Пинкертона, вы же в жизни на такое не согласитесь. Ну, давайте, парочка логических аргументов про то, что такое сейчас не смотрят. У меня есть пара идей, но они вам, конечно, не понравятся. На худой конец можно взять эпопею с Ташкентом и заменить вас на Мишину возлюбленную. Ну, скажите, скажите что-нибудь! Возражайте. Я жду ваших возражений.

– Так, Женя, я знаю, о чем вы думаете, – фыркнул Ильф. – Имейте в виду, я против превращения меня в восторженную девицу. И вообще, никакого Ташкента, забудьте! По этой теме ограничимся фельетоном. Я бы сделал девицу из Миши, но не хочу потом объяснять своей дорогой Марусе, откуда в автобиографическом сценарии взялась подозрительная возлюбленная.

– Ну и пожалуйста, – улыбнулся Евгений Петрович. – Не хотите, как хотите.

Аргумент про жену был достаточно веским, чтобы начать придумывать что-то другое. Но Ильф, зараза, опустил глаза и принялся оправдываться:

– Ну, нет, Женя, что вы сразу, я не говорил, что не желаю работать, – на Петрова он при этом даже не смотрел. – Только давайте не про Ташкент. Кстати, мы так и не отдали наш фельетон Кольцову, надо бы не забыть… а насчет сценария стоит подумать.

«Стоит подумать»!

Петрову это не нравилось. Он слишком хорошо изучил Ильфа, чтобы не понимать по его интонации, куда это все, черт возьми, катится.

– Мы уже месяц думаем, Иля, – напомнил Евгений Петрович уже без улыбки. – Давайте хотя бы про елки закончим, а то Кольцов нас сожрет.

Он вдруг вспомнил, что после «Ташкентского упыря» они с Ильфом так и не сочинили ничего нового, кроме парочки мелких фельетонов и статей для газеты. Не могли найти общих тем: Иле было сложно писать про войну, потому, что Отечественную он не видел, только гражданскую, а Петров все еще имел весьма смутное представление о мирной жизни после смерти. А ведь они привыкли писать о том, что хорошо знали…

«Привыкли».

Пять лет назад.

Петров посмотрел на Ильфа, который задумчиво играл карандашами, и подумал, что он, кажется, хочет от друга слишком многого. Ну, в самом деле, разве ему не достаточно живого Ильфа рядом? Пусть он фыркает, говорит гадости Приблудному, ворчит на брата и увиливает от работы, сколько ему захочется. Только живой, а не фотокарточкой или памятником.

А с делами они уж как-нибудь разберутся.

Потом.

– Женя, я понимаю, что вы хотите сказать, – Ильф встал, вернулся за свой стол и улыбнулся оттуда с легким смущением. – Не беспокойтесь, у меня есть…

– Не берите в голову, все в порядке, – торопливо сказал Петров. – Так, Ильюша, у нас еще половина обеда, давайте все же сходим в столовую и поскорее вернемся в чудесный мир пятиле…

– Молчите! Вы меня огорчаете.

Евгений Петрович взглянул на него с легким удивлением: не ждал такой резкости. Ильф тем временем принялся шарить в ящиках стола, вытаскивая и торопливо пролистывая записные книжки.

И выглядел он крайне недовольным. В самом деле, как будто Петров действительно его чем-то расстраивал, причем гораздо серьезней, чем Ванька с его придирками на нервной почве. Петрову это совершенно не нравилось. Черт с ним, со сценарием, но даже у самого последнего уголовника есть право знать, в чем его обвиняют!

Какое-то время Женя молча смотрел на соавтора, ожидая объяснений, но потом все же не выдержал:

– А можно подробнее, чем же я вас опять не устраиваю?..

– В последнее время это всегда одно и то же. Вы мне не доверяете.

Это было что-то невероятное. Петров даже не сразу нашел, что ответить:

– То, что я стараюсь не жаловаться на всякую ерунду, и не предъявляю вам все претензии одновременно, вовсе не означает, что я вам не доверяю!..

– Означает.

В такие моменты Ильф становился невыносимым. Петров с трудом удержался от того, чтобы не начать с ним препираться. Женя и раньше пытался объяснить своему соавтору, что нежелание жаловаться и расстраивать близкого человека не означает отсутствие доверия, но это было бесполезно. Ильф именно так это и воспринимал.

– Договорились, – проворчал Петров. – Я буду жаловаться, и начну с того, что мой соавтор – тиран. Деспот!

– Сатрап это максимум, – фыркнул Ильф из-за печатной машинки. – Ну, идемте, – он махнул записной книжкой, – мне кажется, это может сгодиться под наш сценарий.

Петров протянул руку за записной книжкой – Ильф тревожно следил, чтобы он не вздумал листать дальше – и нахмурился, разбирая почерк:

– … многоженство?..

Илья Арнольдович торжествующе улыбнулся:

– Да, Женя, именно, причем это будет комедия, основанная на реальных событиях. Знаете, я все думал, куда это применить. Смотрите: у нас молодой писатель с замашками Синей Бороды. Бедняжка хоронит трех жен и трагически погибает. Потом роковая встреча у ворот этого мерзкого бюрократического притона... в смысле, Распределительного центра Минсмерти. Ситуация осложняется тем, что в центре у героя пропадает обручальное кольцо и три золотых зуба. Жены проникаются жалостью, и каждая решает начать все заново. И мы получаем любовный квадрат.

– Я понял, могли бы не расшифровывать, – ухмыльнулся Петров. – А прототип не обидится?..

– Он не узнает.

– Ильюша, вы, кажется, недооцениваете аналитические способности Михаила Булгакова. Как он может не догадаться, когда у вас прямым текстом записано, ­– Петров наклонил голову и с выражением зачитал, – «Сюжет: посмертное многоженство Булгакова. Разводов не было, жены умерли раньше. Роковая встреча. Квадрат. Счастливый конец».

Он вернул соавтору записную книжку и задумался, прикидывая, нельзя ли выкинуть персону Булгакова без ущерба для сюжета. В конце концов, хорошая романтическая комедия еще никому не помешала. Главное, внимательно следить, куда они ее потом продадут, чтобы не наступить на те же грабли, что со злополучным «Цирком».

– А если и догадается, – нежно сказал Ильф. – Так какая же в том беда?.. Он у себя в «Мастер и Маргарита» кого только не описывал, так что пусть терпит. Женя, вы вечно ворчите, что я не хочу работать, так давайте пока отложим обед и быстренько набросаем план. Давайте, вытаскивайте эту жуть про ГОЭЛРО из печатной машинки, допишем потом.

***

После шести Приблудный вернулся и продолжил настойчиво просвещать Петрова и Ильфа относительно правил общения с Учителем.

Для начала Ванька запретил им поднимать в разговорах с Учителем религиозные темы и велел не шарахаться, если он захочет кого-то перекрестить. После чего, убедившись, что соавторы не собираются вступать в теологические беседы, вошел во вкус: запретил делиться подозрительными теориями про секты и вспоминать про эпизод с веревкой в Ташкенте, наказал держаться сдержанно и непринужденно, и так далее.

Петров старательно клялся по каждому пункту. Ильф сперва тоже клялся, а потом устал и только кивал в знак того, что на него все это тоже распространяется. В итоге они наобещали больше, чем на собственных свадьбах, хотя Ваня все равно остался недоволен.

Плюс Ильфу опять влетело за носки – там как будто действительно был какой-то пунктик на этот счет. Правда, Петров так и не понял, было ли это причудой Учителя или личной инициативой задерганного Приблудного.

Бедняга, он так волновался из-за этой встречи, что они решили не заходить после работы в столовую и поехали к Учителю на сорок минут раньше назначенного. Петров не видел ничего ужасного в том, чтобы пропустить ужин – они же все равно не обедали – зато Ванька слегка успокоился.

Учитель жил в старой дворницкой на Среднем каретном переулке. Вход в дворницкую располагался чуть в стороне от подъездов, и получалось, что Учитель отгораживался от основного двора целой батареей мусорных баков, а от баков – густыми кустами сирени. Евгений Петрович подумал, что тут, наверно, очень красиво весной.

А Ильф – что это идеальное место для сектантского притона.

– Бросьте, Ильюша, никто не будет устраивать притоны в двух минутах ходьбы от Петровки, 38, – возразил Женя, поглядывая на дверь, за которой исчез Приблудный.

– Это не делает «Учителя» менее подозрительным, – Ильф тоже бросил на дверь осторожный взгляд и, не увидев никакой опасности вроде подслушивающего Приблудного, насмешливо улыбнулся Петрову, – знаете, Женя, в последнее время вы слишком влюблены в Диккенса. Перечитайте Честертона, там много чего интересного. Помните, из «Сломанной шпаги»: «Где умный человек прячет лист? В лесу. Но что ему делать, если леса нет? Он сажает лес, чтобы спрятать лист. И если ему надо спрятать мертвый лист, он сажает мертвый лес».

– …«а если ему надо спрятать мертвое тело, он прячет его под грудой мертвых тел», – закончил Петров. – Ну-ка, Ильюша, и где вы по такой логике собираетесь размещать притоны?.. Ну?

Ильф фыркнул, но не сдался и принялся сочинять сеть преступной логистики. Петров вспомнил работу в одесском уголовном розыске в молодости и с удовольствием поучаствовал в обсуждении. Появившийся Приблудный скользнул по ним подозрительным взглядом, но предъявить ничего не смог – соавторы уже давно перешли от сектантских притонов к общеуголовным. Правда, Евгений Петрович подозревал, что Ильф завел эту беседу специально с расчетом на то, что Ванька подслушает.

– Учитель просит немного подождать, – сказал Ванюша, после чего усадил Петрова и Ильфа на лавочку и принялся развлекать байками о том, как он отучал соседей кидать под дверь дворницкой всякий мусор.

Это была совершенно очаровательная история, и закончилась она тем, что Приблудного и особо буйных соседей замели в каталажку, и Учителю пришлось вызволять оттуда всю честную компанию в количестве пяти человек.

– Еще бы вас не схватили, – улыбнулся Петров. – Вы же живете на задворках у московской милиции.

– Черта с два я бы тут поселился, если бы не Учитель!

Ильф уточнил, не против ли дорогой наставник соседства с милицией, и Ванька легкомысленно отмахнулся:

– А, ему так спокойнее. Его же убили террористы-буржуи, – он посмотрел на удивленные лица соавторов и задрал нос. – У меня, знаете, они все записаны. Один из них уже умер, я набил ему морду, а еще два, черти, живут. Ну, ничего, ничего…

Он резко замолчал, потом драматически зашипел «вы ничего не слышали», и, развернувшись носом к открывающейся двери, изобразил у себя на лице гримасу прилежного гимназиста и, наконец, с несвойственным для себя легким смущением пробормотал:

– Товарищи, познакомьтесь, это Григорий Ефимович. Ну, Распутин Григорий Ефимович.

Драматический эффект от появления легендарного старца слегка смазало то, что дворницкая располагалась чуть ниже уровня земли. Так что сначала Петров увидел макушку Распутина с небольшой лысиной на проборе, а уже потом встретил его тяжелый и мрачный взгляд.

На вид Учителю было лет пятьдесят, он был высок, лохмат и бородат. Неизвестно, то ли Приблудный и его заставил принарядиться, то ли он всегда так ходил, но одет он был в длинное черное одеяние а-ля «крестьянский поэт Николай Клюев». Из-под полумонашеской рясы (кажется, она называлась «подрясник») выглядывали пыльные сапожки, и Петров невольно посочувствовал Распутину, подумав, что Ваня пилит его за сапоги так же, как пилил Ильфа за носки.

В растрепанной бороде Учителя застряли хлебные крошки, и, судя по выразительному взгляду Ванюши, за них Распутина ожидала отдельная нотация.

– А это Евгений Петрович Катаев, – Приблудный ткнул пальцем в Женю.

Петров взглянул на Ваньку с легким удивлением – его уже лет двадцать никто не представлял как «Катаева». Псевдоним «Петров» прилип к нему так же надежно, как к его другу и соавтору прилипло ироничное фыркающее «Ильф».

– Рад знакомству, – церемонно склонил голову Учитель, и Ванька, не любивший официоз, недовольно насупился.

– А это Иехиел-Лейб Арьевич Файнзильберг… если я ничего не перепутал в вашем еврейском имени.

– Не перепутали. Но я предпочитаю «Илья Арнольдович», – Ильф спокойно протянул Распутину руку, и Петров последовал его примеру.

Учитель повернулся к нему всем телом. Рукопожатие у него было твердым и крепким, и сопровождалось испытывающим взглядом пронизывающих светлых глаз.

Евгений Петрович почувствовал себя неуютно: такие загадочные неморгающие взгляды его нервировали. Ильф незаметно коснулся его локтя, чуть улыбнулся и закатил глаза – стараясь, впрочем, чтобы этот жест не увидели Учитель с Приблудным.

– Пойдемте в квартиры, – предложил Распутин. – Поужинаете с нами?

– Спасибо, мы ели, – отказался Петров.

Когда конкретно они ели, он уточнять не стал. Распутин тоже не стал настаивать – он театрально развернулся, продемонстрировав замызганные штаны под подрясником, и потащил Приблудного в дворницкую. Соавторы последовали за ними.

Пока они спускались, Иля тихо тронул Петрова за плечо и усмехнулся в ответ на его вопросительный взгляд:

– Вот выйдем, я вам кое-что расскажу.

Сразу от входа у Учителя была то ли прихожая, то ли гостиная, темная, маленькая и тесная. Круглый стол, который явно притащили из кухни, смотрелся в ней чужеродно, а расставленные по кругу стулья касались спинками стен. Распутин, не разуваясь, устроился на дальнем стуле, возле двери в следующую комнату, по правую руку от него плюхнулся Приблудный на правах любимого ученика, с левой стороны Учитель посадил Ильфа, а Петров оказался между Илей и Приблудным и спиной к выходу. Потом они с Ильей Арнольдовичем еще раз отказались от ужина, и…

– Григорий Ефимович, – негромко сказал Ильф, – у нас есть к вам претензии.

– Вот так сразу, да? – обиженно буркнул Приблудный.

Он не выглядел таким нервным, как утром – видимо, перестал беспокоиться, что встреча сорвется – и это был несомненный прогресс. Однако никто не говорил, что Ванька не будет на них обижаться.

Распутин хмыкнул, вытащил из кармана подрясника потрепанный кошель, отсчитал, высунув кончик языка, сколько-то там рублей и сунул их в ладонь Приблудного:

– Ванюша, сходи, купи полкило сахару к чаю. А мы пока с товарищами побеседуем. Давай, морду не криви, – ворчливо добавил Учитель, без труда читая отсутствие энтузиазма на Ванькином лице. – Иди с Богом.

– Ладно, ладно, не ворчи, – пробурчал Ванюша, не глядя запихивая деньги в карман. – Опять твои дурацкие секреты…

Распутин театрально взмахнул руками, и Петров поймал себя на приступе невольной симпатии. Он взглянул на Ильфа – соавтор тоже, кажется, чуть смягчился.

Ванька затопал вверх по лестнице. Женя дождался, когда его шаги стихнут, и посмотрел на Учителя.

Распутин поймал его взгляд и прижал палец к губами:

– Ванька любит подслушивать под дверью.

Он бесшумно встал, закряхтел, поднимаясь по лестнице, высунулся во двор и вернулся. Ильф отвернулся, скрывая насмешливую улыбку: кажется, он тоже считал, что Распутин способен распугать своим кряхтением не только подслушивающего Приблудного, но и вообще половину двора. Впрочем, когда Учитель снова уселся за стол, глаза Или снова сделались строгими и серьезными.

– Григорий Ефимович. Ваня за вас поручился, но нам все же хотелось бы получить объяснения. Нам не нравится, что вы заставляете нашего друга, Приблудного, травить Евгения Петровича психотропными препаратами. И дальнейшие манипуляции с попыткой суицида тоже. Как и в целом ваше влия…

– Это вы от себя говорите, Илья, или от вас двоих? – внезапно спросил Учитель.

– Не думаю, что Евгений Петрович испытывает по этому поводу мазохистское удовольствие.

Голос Ильфа остыл до температуры замерзания ртути. Примерно минус тридцать восемь по Цельсию – у Учителя еще был шанс отбиться.

– А вы что скажите? – Ильфа Распутин почему-то проигнорировал. Зато с Жени он глаз не сводил.

– От нас, – сердито сказал Петров.

Учитель расплылся в отеческой улыбке, протянул руку через стол и зачем-то потрепал его по плечу. Ильф воздержался от комментариев, но, судя по глазам, с температуры замерзания ртути шкала упала до температуры замерзания этилового спирта.

– Я познакомился с царем…– многозначительно начал Учитель.

Казалось, он разыгрывает перед ними какую-то комедию или трагедию, вроде тех, где древние греки надевают женское платье и туфли на высоких платформах и читают речи в толпу. И, кажется, предметом этой трагедии являлись отношения Григория Распутина с Николаем Вторым!

– Давайте начнем с Приблудного, а к царю вернемся потом! – взмолился Евгений Петрович. – В самом деле, вы же не зря его выставили!

– Вы славные, – Распутин хмыкнул в бороду. – Хорошие приятели для Вани. Знаете, он мне рассказывал, подробно рассказывал про вас обоих.

– Мы обратили внимание, – прищурился Ильф. – А нам, знаете, он даже не назвал вашего имени. Просто «Учитель», и глаза в сторону.

– Я только не понял, – лукаво улыбнулся Учитель, упорно игнорируя тему Приблудного, – почему вы двое до сих пор не на «ты».

– Простите, но это не ваше дело! – вспыхнул Петров. – Мы с Ильей Арнольдовичем не собираемся вам в этом отчитываться!..

Он с трудом удержался от того, чтобы не добавить «собачье дело», а еще лучше, вскочить и уйти прямо сейчас, и пусть Приблудный разбирается со своим Учителем как хочет.

Подобные претензии раздражали его еще с прошлой жизни. Казалось бы, кому какое дело, но нет – каждый год находилось не меньше двух-трех товарищей, желающих узнать, почему они с соавтором друг с другом на «вы»! Даже когда Ильф уже умер! Хотя там, казалось бы, уже было без вариантов, и любопытствующие идиоты должны были это понимать.

Ильф ткнул его ногой под столом, призывая держать себя в руках, и сказал:

– Поверьте, я был бы не против, чтобы Евгений Петрович обращался ко мне «ваше величество», но он почему-то отказывается.

Распутин хрюкнул, изображая смешок (взгляд у него остался острым – почти таким же острым, как и у Ильфа), запустил пальцы в бороду и без какой-то прелюдии заявил:

– 25 августа 1937 года я вытащил Ивана Приблудного из Невы. Он сказал, что хочет утопиться, и прыгнул обратно. Я снова прыгнул за ним, вытащил из реки, сказал, что Господу это не угодно, и дал по зубам. Ему было некуда идти, и я взял его к себе.

Женя молчал, опасаясь как-нибудь реагировать, чтобы рассказ Распутина не превратился в очередное театральное представление.

– Ваня был не в себе. Ему нужно было выговориться. Он рассказал, что Сережа Есенин, самый близкий ему человек, упрекал его в том, что он не пришел на похороны. Что у него, Есенина, не было ни единого человека, который любил его по-настоящему. А если бы были, он бы не покончил с собой. Вы, двое, вы же можете это понять?

Глаза Распутина пылали внутренним огнем. Он ждал ответа.

– Мы понимаем, – твердо сказал Ильф.

Евгений Петрович в очередной раз порадовался, что у него есть соавтор, потому, что сам он приличных слов не находил.

– Вы понимаете, что он обвинил Ваню в своей смерти? Эта рана так и не зажила. Я не мог его оставить, взял с собой в Москву, стал его духовным наставником. Знаете, Ваня стал доверять мне по-настоящему не так давно. Я надеялся, что он сблизится с вами, Илья. Вы мне понравились. Я настоял, чтобы он полетел с вами в Ташкент. Там появились вы, Женя, и Ванюша с вами сошелся. Тогда я решил попробовать. Я хотел, чтобы он вытащил вас из петли. Своими руками. Это могло исцелить его.

– А если бы Женя?.. – взгляд Ильфа был более чем красноречив.

Распутин не стал отводить глаза – он их, наоборот, вытаращил, а брови нахмурил:

– Я знал, что все обойдется. А если нет, грех лег бы на меня. Не на него, – он посмотрел на Ильфа так, словно мог прочитать его мысли. – Я знаю, о чем вы думаете, Илья. О том, что я мог бы сам…

Евгений Петрович не стал это дослушивать. По правде говоря, он тоже мог прочитать мысль своего соавтора – сейчас тут особой науки не требовалось. Ильф был настолько взбешен, что на щеках у него проступили пятна, как от туберкулезного румянца.

– Этот вопрос снимается, – твердо сказал Петров. – У меня нет к вам претензий.

Петров намеренно сказал «у меня», потому, что у Ильфа претензии явно имелись. Соавтор медленно выдохнул, поднял глаза к потолку, словно не мог это больше выдерживать, потом перевел на Женю холодный неприязненный взгляд и негромко спросил:

– Вы что, уверены? – это прозвучало почти как «вы что, рехнулись?».

– Уверен. Все, Ильюша, вопрос закрыт.

Они отвернулись друг от друга, оставшись каждый при своем, но не желая ссориться при посторонних, и одновременно посмотрели на Распутина.

Тот многозубо улыбался в бороду-мочалку.

– Может, вы выпьете чаю?

– Мы, наверно, пойдем, – неуверенно сказал Евгений Петрович. – Мы убедились, что вы желаете Ване только добра, и…– он осторожно посмотрел на соавтора, проверяя, сколько тому еще нужно времени, чтобы остыть. А то, может, остаться на чай с Распутиным безопаснее.

– И только ему, – добавил Ильф с чуть заметной иронией. – Остальным окружающим нет.

Распутин снова хрюкнул в бороду. В такие моменты он начинал выглядеть как самый обычный, нормальный мужик из глубинки: добрый, грубоватый и немного неряшливый. Петрову он даже нравился, но ровно до тех пор, пока не принимался сверкать глазами и корчить из себя актера древнегреческой трагедии со всеми его «грех лег на меня», «это могло исцелить» и «вы же можете это понять».

– Ну, конечно, я вам не нравлюсь, – недовольно сказал Учитель. – А, плевать, я все равно нравлюсь Ваньке. Ну, только честно признайтесь, я не переношу вранье. Оно не угодно Господу.

Ильф снова закатил глаза, на этот раз так, что Распутин это увидел, а Петров сел обратно и честно признался, что лично он еще ничего не понял, потому, что не имел возможности посмотреть на Учителя без его чертовой клоунады. Вот как началось с идиотских представлений по паспортным именам, так дальше и пошло.

– Давайте без «черта», накликаете, – одернул его Учитель. – Сначала ругаются как сапожники, а потом удивляются, что в жизни одни органы половые. Сидите, сейчас я поставлю чайник и расскажу вам кое-какую информацию для вашего товарища Ганса Гросса.