Глава 15

21.08.1942

г. Москва, дворницкая по адресу Средний каретный переулок, 4

Е.П. Петров (Катаев)

Распутин посмотрел на соавторов, убедился, что они достаточно заинтригованы и не собираются уходить, скинул сапоги и скрылся в соседней комнате – чем невольно подтвердил предположение Петрова, что их принимают в прихожей.

– Своеобразный тип, – прокомментировал Ильф.

Евгений Петрович кивнул, соглашаясь, и бросил на соавтора осторожный взгляд:

– Вы очень сердитесь?..

Ильф покачал головой и с насмешливой улыбкой протянул ему руку:

– Забудем, Женя. Я не могу упрекать вас в том, что вы цените душевное равновесие Приблудного больше, чем мое.

– Ну, это невозможно!.. – возмутился Петров, но руку пожал. Инцидент был исчерпан.

Учитель принес чашки и маленький заварочный чайничек с наполовину отколотым носиком, потом притащил еще большой помятый чайник с кипятком, разлил по чашкам:

– Ваня с сахаром где-то ходит, но у меня есть миндальные пирожные.

Он снова сходил в комнату, принес тарелочку, сунул ее Ильфу, предлагая выбрать пирожное, и принялся расхваливать их словами «Отличные пирожные, совсем как те, в которые мне в шестнадцатом году насыпали цианистого калию! Только там, кажется, были эклеры. Знаете, они теперь для меня как Тело Христа. Хотя цианид все равно не подействовал, пришлось того, револьвером».

– Вам обязательно нужно познакомиться с Гансом Гроссом, он любит такие шутки, – небрежно заметил Ильф, принимая тарелку. Соавторы взяли по пирожному и застенчиво вытерли пальцы о салфетку.

– А мы знакомы, он меня допрашивал после убийства моего царя, – вздохнул Учитель. – Этой весной. Он мне всю кровь выпил, вурдалак фаши…

– Давайте без этого, – нахмурился Петров. – Сказал бы я кое-что про фашистов, но вы запретили ругаться. А Ганс хороший человек, он просто на службе.

Распутин крякнул, подлил им чаю и принялся рассказывать про жуткое, совершенно жуткое убийство царя Николая Второго. В смысле, про второе, уже в этом мире – почти полгода назад. Его застрелили в подвале собственного дома, и единственный свидетель, экономка, говорила о том, что видела человека с картофельным мешком на голове…

Распутин снова принялся сверкать глазами, но театральный эффект смазал Приблудный, который притащил килограмм сахара.

Петров, если честно, испытал облегчение. От духоты и экспрессивных рассказов Учителя у него начала болеть голова. Ганс тоже рассказывал им с Ильфом про это убийство, но у него получалось не так угнетающе. Видимо, дело было в том, что Николай Второй был близок Распутину (он сам говорил, что после смерти они общались чаще, чем при жизни), и для него это было трагедией, а для товарища Гросса – предметом профессионального интереса.

– Куда сахар, Учитель? – деловито спросил Приблудный.

– Тащи на кухню, мы уже поели пирожных, – распорядился Распутин, и Ванька потопал на кухню прямо в обуви. – Друзья, может, еще по одному?..

Евгений Петрович вежливо отказался. Съеденное пирожное напомнило его желудку о пропущенном обеде и ужине, и он чувствовал легкий дискомфорт. Петров с удовольствием выпил бы горячего сладкого чаю – тот, который был в чашке, остыл и оставлял какой-то гадкий металлический привкус во рту – но просить у хозяина сахар было не слишком удобно.

– Человек с картофельным мешком на голове, – повторил Учитель, внимательно глядя на Ильфа с Петровым. – И с дырочками для глаз, как в Ку-Клукс-Клане. Ничего не напоминает?..

– Давайте поменьше таинственности, Григорий Ефимович, – сказал Женя, одним глотком допив то, что оставалось в чашке.

Ильф взглянул на него с легким удивлением, и Петрову стало неловко. В самом деле, Распутин не виноват, что у него в дворницкой так тяжело дышать, и что от его пирожных немного мутит. Женя проглотил липкий комок в горле и смущенно улыбнулся:

– Простите, продолжайте. Мы слушаем.

– Я это к тому человеку, который напал на вас у кино. Мне Ванюша все рассказал, да, Ваня? – он бросил ястребиный взгляд на Приблудного, снова сидящего на своем месте, и Ваня кивнул. – Тот человек, он же тоже был в картофельном мешке с дырочками. Мне это не нравится. И я хочу помочь…

Распутин посмотрел на Петрова: ждал какой-то реакции.

От головной боли Жене было сложно сосредоточиться на разговоре. Он обхватил руками виски и пробормотал:

– Да-да, конечно.

– Все еще сердитесь из-за Ташкента? – покачал головой Распутин. – Зря, я ведь хочу помочь. Это нужно не только вам или Ване, а вообще всем людям, которые умирают и попадают сюда. Кроме той причины, которую я озвучил чуть раньше, есть еще одна – я изучаю реакции и действия тех, кто недавно погиб, и Ваня мне в этом помогает…

На этом месте Приблудный смущенно перебил Учителя и принялся о чем-то рассказывать. Кажется, он пересказывал в лицах происшествие у кино – Петров не вслушивался. Он надеялся, что Ильф в состоянии поддерживать диалог и без его участия, а Женя просто будет кивать в знак того, что одобряет и разделяет. А потом они выйдут на свежий воздух и отправятся гулять по вечерней Москве.

Впрочем, было наивно полагать, что Ильф не заметит его плохое самочувствие:

– Да что с вами такое? Вы странно выглядите.

– Все хорошо, – кротко сказал Петров. – Немного душно.

– Да уж, пожалуй, – недоверчиво сказал Ильф. – Вы как будто бежали стометровку. Товарищи, давайте откроем окно.

– Конечно, – широко улыбнулся Распутин. – Ванюша, откроешь?

Приблудный вскочил и ринулся к форточке. Петров ощутил струю свежего воздуха и вздохнул с нескрываемым облегчением: даже голова почти перестала болеть. А потом еще раз вздохнул, просто так.

И еще раз – казалось, что воздух не поступает в легкие, а застревает где-то на полпути. Он думал, что станет легче, но с каждой секундой неприятные ощущения усиливались.

Ильф бросил на него острый взгляд:

– Жень, вы что-то расклеились совсем, неужели простудились? Вы весь горите, – он протянул руку и пощупал ему лоб, – да нет, голова холодная. Очень странно.

– Голова должна быть холодной, руки чистыми, а сердце горячим, – заявил Приблудный. – Если я ничего не путаю.

Но его никто не слушал.

– Мне бы…на воздух, – сказал Женя, отстраненно разглядывая отражение своей перекошенной побагровевшей физиономии в стеклах ильфовского пенсне. – Тут… душновато.

– Как не вовремя, я думал, у нас еще будет время поговорить, – донеся до него голос Распутина, и там почему-то опять звучал непонятный упрек. – Вы что, не ужинали?

– Мы завтракали, – отмахнулся Ильф. – Это важно? Жене, кажется, плохо.

– Я сейчас вернусь. Позову врача.

Распутин встал и пошел к двери, Ильф повернулся к нему, отпустив Петрова, и Женя тут же воспользовался этим, чтобы прислониться щекой к столешнице – так голова почти не болела. А если еще и закрыть глаза... нет, закрывать глаза было как-то страшновато. Но и смотреть было не на что, вот, разве что, на чашку с невкусным чаем и тарелку из-под пирожных.

«Пирожное».

«Миндальное пирожное».

«Черт. Черт. Черт».

Петров почувствовал себя доверчивым идиотом и с усилием приподнялся на локте, нашаривая глазами соавтора. Там именно что приходилось «нашаривать», потому, что поле зрения сузилось, и в глаза бросались то стулья, то чайник, то спина Ваньки Приблудного. А ему срочно требовался Ильф! Жене не терпелось обсудить с ним свою догадку. В самом деле, кто, кто, а Ильф точно должен был оценить весь идиотизм ситуации.

Ильф, и еще, возможно, Ганс Гросс.

– Иля…

Евгений Петрович опасался, что ему не хватит дыхания подозвать соавтора, но он и не подумал, что силы закончатся быстрее, чем кислород в полуподвальной дворницкой. Он чувствовал себя ужасно уставшим, настолько, что не смог удержаться на стуле и начал сваливаться.

Ильф бросился к нему, подхватил, не давая упасть, и помог опуститься на пол. Он все еще ничего не понимал: взволнованно смотрел сквозь стекла пенсне, ощупывал Жене голову, проверяя температуру, брал за руку, пытался найти пульс:

– Женя, не волнуйтесь, скажите, где больно, – бормотал Ильф. – Учитель побежал за врачом. Ну, почему вы улыбаетесь? Вы меня пугаете, Женя.

Петров совсем не хотел нервировать Ильфа. Но он не мог не улыбнуться от мысли, что Распутин пошел вызывать врача – это было невероятно забавно.

«Патологоанатома, наверно».

Ну, чтобы два раза не ходить.

– Да что с вами такое? Сердце?..

– Пирожные, – наконец-то выдохнул Женя. – С цианидом. Опять. Понравилось ему. Решил… нас угостить.

Как же Учитель сказал про эти пирожные? «Плоть Христа»?

Определенно, Распутин был слишком высокого мнения о себе.

А им с соавтором не следовало быть такими доверчивыми идиотами – и от одной мысли об этом Жене было ужасно смешно.

– О господи, вы… и вы так уверены… – Иля взял Петрова за плечо и чуть встряхнул. – Так, Женя, смотрите на меня. И перестаньте, черт возьми, улыбаться, это совершенно невозможно. Выдохните, только медленно. Так… да, похоже на горький миндаль, неужели?..

Он там еще что-то вроде как говорил, вроде как отправлял Приблудного на кухню за сахаром; Петров разбирал это с трудом, а в какой-то момент он уже ничего не слышал – только свое дыхание, ужасно шумное, как при одышке.

Он жадно глотал воздух, но в нем почему-то совсем не было кислорода, и это было ужасно, невыносимо страшно. Он трясся от страха, от ужаса перед неминуемой смертью.

В какой-то момент товарищи подхватили его под руки, поволокли по ступенькам и усадили снаружи, возле двери в дворницкую – и Ильф, весь белый, сидел рядом, держал его за плечо трясущимися руками и уговаривал не бояться.

А Ванька Приблудный крутился вокруг и бормотал что-то про то, что «Учитель же обещал», «неужели слишком поздно» и «да куда он делся».

В какой-то момент Петрову стало лучше. Во всяком случае, туман перед глазами начал рассеиваться, и он смог дышать – то есть, он, вроде как, дышал и раньше, но теперь воздух уже не застревал в глотке, а поступал дальше, в легкие.

– Лучше? – спросил Ильф, и Женя чуть наклонил голову. – Мы не нашли сахар, антидотов от цианида у нас, естественно, нет, и Учитель тоже куда-то исчез, – Иля не удержался и бросил острый взгляд на Приблудного.

– Он хочет помочь! Спасти вас! – завопил Ванька, и его, кажется, тоже трясло. – Как вы не понимаете!..

– Успокойтесь, – резко сказал ему Ильф.

Пару секунд он молчал, глядя то на него, то на Петрова, и что-то прикидывая, а потом вскочил на ноги и торопливо заговорил:

– Женя, я сейчас сбегаю до ближайшего телефона, я видел уличный, и вызову врача. С вами пока побудет Приблудный. Пожалуйста, постарайтесь дождаться, я быстро.

Петров снова кивнул в знак согласия, и Ильф, наклонившись, на секунду коснулся его руки: прощался.

Он не сказал ни слова, и Женя тоже не стал тратить на это дыхание.

Они ведь уже все сказали друг другу, еще в прошлый раз, пять лет назад. Повторять не требовалось. Да и времени не было – Ильф торопился.

Смотреть, как Иля уходит, Петров не хотел. Он повернул голову к Приблудному, отстраненно наблюдая, как тот провожает его соавтора взглядом, и снова скорчился, задыхаясь, как после долгого бега. Легкие горели, не справляясь с нагрузкой, и в воздухе совершенно не было кислорода.

Приблудный вытаращился на него, но потом вроде взял себя в руки и даже неловко потрепал Женю по плечу – в тот миг, когда наступило короткое облегчение.

– Странно, почему вы не посинели, а покраснели, – пробормотал он. – Удавленники, они же синеют.

Петров не нашелся что ответить. Он смутно помнил, что цианид работает по-другому, но как? Ему совершенно не удавалось сосредоточиться – да и ситуация, мягко говоря, не располагала к долгим беседам. К тому же Женя не был уверен, что Приблудному в принципе требуется ответ.

Ванюша протянул руку, потрогал мокрый от пота лоб Петрова тем жестом, которым обычно проверяют температуру:

– Ну, жара-то нет, – он вытер руку об штаны, – значит, оно еще ничего. Вы это, лежите, а я пойду, мне нужно к Учителю.

Женя не сразу понял, что от него хотят. Лежать? Ждать?

«Одному?»

Он не хотел оставаться один – что будет, если он опять не сможет дышать? – но Ванька уже отвернулся и побежал куда-то. Кажется, назад в дворницкую, а, может, и нет – это, конечно же, больше не имело значения. Приблудного больше не было рядом, и Ильфа тоже, и даже Распутина, будь он неладен.

Вообще никого.

Петров остался один.

***

21.08.1942

г. Москва, во дворе дома по ул. Средний каретный переулок, 4

Имя: данные изъяты

Помню, не так давно я собирался отбиваться от дорогого начальства своим любимым ножом.

Кажется, пришла пора запастись чем-то более эффективным, потому, что после сегодняшнего фиаско он, возможно, захочет меня пристрелить. А орать уж точно будет, как ненормальный.

Потому, что у меня опять начались сложности с Евгением Петровым!

Теперь я понимаю ребят из Ростова и Ташкента. Проклятый писатель вроде ничего такого не делает, но так раздражает!

Я планировал подстеречь его в коммуналке, благо соседи обычно ничего не замечают, напроситься в комнату под предлогом «важного разговора», отвлечь чем-нибудь и оглушить.

План был рискованным. Я ни за что не решился бы проделать такой фокус с Гансом Гроссом, потому, что этот параноик избегает поворачиваться к кому-то спиной и постоянно зыркает туда-сюда своими подозрительными глазами.

Но Петров казался таким открытым, искренним и доверчивым! Совсем как обаятельный седовласый профессор Воробьев, без колебаний открывающий дверь малознакомым людям. Как говорится, хорошего человека и убивать приятно. Я думал, что с нашим писателем тоже не возникнет проблем.

Как бы не так!

Сначала выяснилось, что Петров всюду таскается со своим еврейским соавтором. Вот, в среду он поехал домой один, и чего? Стоило подняться в подъезд, как меня обогнал встрепанный Илья Ильф со словами «Женя, я ненадолго, буквально на полчаса».

На полчаса, как же!

Я подождал полчаса. Потом еще час. Дальше я торчал во дворе у Петрова просто из принципа. И что же? Когда я уезжал в час ночи, Ильф еще там сидел!

О том, как Петров уворачивается от летящих в голову кирпичей, я вообще молчу! Хотя я, конечно, не слишком старался. Заметил, что цель ходит в столовую мимо стройки, пробрался на третий этаж, скинул кирпич и понаблюдал, как писатель падает в сторону, словно при артиллерийском обстреле, и закрывает руками голову. И как Ильф потом матерится.

С ними был еще кто-то третий, он пинал упавший кирпич и вопил, что пойдет разбираться с работягами, так что я не стал там задерживаться. Заметил только, что Петров целый и невредимый: товарищи помогли ему встать и бережно отряхивают от дорожной пыли.

В следующий раз я подкараулил Петрова у кинотеатра. О том, что журналисты собрались в кино, я узнал от Ганса, который ворчал, что они, кажется, обозрели и переносят встречи из-за какой-то ерунды. В порядке поддержания разговора я спросил, какой такой фильм может быть важнее расследования, получил ответ и узнал расписание в ближайших кинотеатрах (к счастью, их в Москве не так много).

Я подошел к концу фильма и сразу заметил у входа Ильфа. Его приятель стоял чуть поодаль, спиной ко мне. Медлить было нельзя, я натянул на голову мешок, накинул сверху капюшон…и чуть не прибил обрезком водопроводной трубы постороннего мужика! Привык, что к Илье Ильфу непременно прилагается Евгений Петров! А тут он решил изменить своим привычкам и потащил в кино кого-то другого.

Нет, я, конечно, не совсем идиот, я спросил: «Вы Петров?», и этот придурок ответил «да»! И только потом разглядел лицо! Уже во время замаха! Так что ему тоже немного прилетело трубой, но вскользь – я не сумел сдержать руку. Да и, честно говоря, не хотелось, уж очень эта зараза мне подкозлила.

Дело шло к тому, что проще поубивать пол-Москвы, чем добраться до одного-единственного журналиста. Я решил отвлечься на новую цель.

Отвлекся, угу.

Стою сейчас у помойки и мрачно наблюдаю, как человека, который доставил мне столько хлопот, под ручки вытаскивают во двор и осторожно усаживают спиной к стене. Петров явно не в порядке, но на пьяного он не похож. Подробности мне не видно, но подходить ближе я не рискую и вообще делаю вид, что пришел порыться в помойке.

А потом я слышу голос Ильи Ильфа:

– Мы не нашли сахар, антидотов от цианида у нас, естественно, нет, и Учитель тоже куда-то исчез! – взволнованно говорит Ильф, и мое настроение портится еще больше.

Смерть Петрова от цианида это последнее, что нам надо от этой истории!

Яд предназначен для кое-кого другого, а мерзкому журналисту положена черепно-мозговая травма со смертельным исходом. Ну, или авиакатастрофа, но у меня нет таких возможностей.

Осторожно разглядываю товарищей Петрова: кроме Ильфа, вокруг него суетится тот тип, которому прилетело арматурой. Я тут недавно вспомнил, что как-то видел его у Ганса. Еще один любитель псевдонимов: Приблудный или Пребледный. Не очень известный.

Короткий обмен репликами на тему антидотов от цианида и того, кто останется с подыхающим бедняжкой Петровым, и Ильф бежит вызывать врача. Я едва успеваю засунуть голову в мусорный бак и сделать вид, что ищу, чем там поживиться.

Журналист пробегает мимо, его товарищ остается с Петровым. Тот какое-то время корчится, хватая ртом воздух, как при удушье, потом успокаивается.

Товарищ, ушибленный арматурой, наклоняется, трогает ему голову, и, убедившись, что Ильф исчез с горизонта, тоже уходит.

Петров, еще живой, что-то бормочет, тянет руку, чтобы схватить его, но не успевает и валится на бок. Приблудный, или как там его, тоже проскакивает мимо меня, но бежит не за Ильфом, а в противоположную сторону.

Провожаю его взглядом и снова смотрю на Петрова. Тот так и лежит на боку. И что? Неужели он все-таки сдох, и мне нужно ждать выволочку?

Прикидываю, что делать. Задание-то никуда не делось. Живой или мертвый, он должен быть с дыркой в черепе!

Решаю подойти поближе и посмотреть. Для безопасности надеваю на голову мешок из-под картошки и нащупываю кусок водопроводной трубы в кармане ветровки. Не зря захватил.

Подхожу ближе, разглядываю Петрова с расстояния в пять шагов, и пару секунд борюсь с желанием пнуть эту сволочь, которая мало что живая, да еще и в сознании!

Лежит на боку, положив голову на руку, дышит с явным трудом, морда красная, глаза мутные, но ведь, падла, моргает!

Стою и пытаюсь решить, что с ним делать.

Вроде как можно достать арматуру и того… закончить. Дырка в черепе будет, вот только проблема в том, что в газетах все равно напишут про цианид. Уверен, ни одна журналистская падла не пройдет мимо такого пикантного нюанса.

А если я правильно понимаю замысел дорогого начальника, все эти пляски с арматурой нужны для того, чтобы в газетах писали «Петров умер так, как в прошлой жизни»! Но ведь в прошлой жизни его ничем не травили! Прекрасное убийство будет испорчено, и еще неизвестно, как это повлияет на… доступ к следующей цели.

Еще можно спасти его. Снять мешок с головы, подойти к Петрову, сесть рядом, подержать за руку, подождать Ильфа с врачом или позвонить Гансу Гроссу, чтобы тот притащил антидот.

Уверен, Ганс будет в восторге. Мы с ним как-то беседовали про яды, он рассказывал и показывал, что и как нужно давать. Вот только придется объяснять, как я тут оказался. И когда я все-таки доберусь до Петрова, Ганс радостно запишет меня в число подозреваемых.

Еще можно уйти, и пусть будет, что будет. Наверно, это проще. Помрет так помрет, а начальнику я скажу, что за Петровым я не слежу, и я нанимался убивать его, а не спасать от конкурентов, которые решили испробовать на нем цианид. И вообще, скажу, я не знал! Начальник, конечно, будет орать. Но он и так орет постоянно, и с этим ничего не поделать.

В общем, вариант «просто уйти» явно выигрывает. Не нужно мне в это ввязываться. В моей жизни и так слишком много Евгения Петрова, и я не его соавтор, чтобы это терпеть.

Оглядываюсь, намечая путь к отступлению, и пеняю себе за то, что надел мешок. Петрову все равно не до разглядывания моего лица, он выглядит так, как будто вот-вот помрет. Хотя, может, я просто редко вижу отравление цианидом. Возможно, так выглядеть это нормально. Надо как-нибудь выяснить это у Ганса.

Решено. Ухожу.

Петров за спиной хрипит и чем-то шуршит, и слышится это так, как будто…

Оборачиваюсь. Да, точно: ему чего-то приспичило поползти следом. В мутных карих глазах непонимание пополам с ужасом.

И упрек.

Чего он там бормочет? Почему я ухожу? Разве я не могу остаться и побыть с ним немного?..

Кажется, Петров принимает меня за кого-то другого. Возможно, за Ильфа, тот вроде тоже был в коричневых брюках, в таких сейчас пол-Москвы ходит.

Возможно, он уже кроме брюк ничего разглядеть и не может.

Я вот так не подписывался. И мне все равно придется его убить, так что последнее, что мне нужно…

Нет, это невыносимо!.. Я злюсь на Петрова, и на себя, и на Ильфа, который шастает не пойми где, и на моего заказчика – но больше все-таки на Петрова. Какого черта он вообще сюда влез?!

Срываюсь.

Пинком переворачиваю эту сволочь на спину и наступаю ногой на горло. Петров хрипит и хватается за мою штанину. Вот это другое дело, не то, что раньше. Снова вытаскиваю из кармана кусок трубы.

Я решил.

Сейчас.

Теперь эта скотина сопротивляется, пытается убрать мою ногу, и я нажимаю сильнее. Совесть больше не мучает, он ведь и вправду сам во всем виноват. Я ведь пытался закончить все быстро и безболезненно! Еще в прошлый раз… в три прошлых раза! Он сам во всем виноват!

Петров очень быстро теряет силы, его движения становятся конвульсивными. Наконец-то. До чего же приятно смотреть, как стекленеют расширенные от ужаса глаза…

Опомнившись, убираю ногу. Петров затих: без сознания. Или мертв.

Я не хочу проверять.

Мне плохо. Меня трясет.

Я ухожу, постоянно оглядываясь на неподвижное тело – никак не могу заставить себя вернуться и хотя бы пощупать пульс. Выбрасываю в контейнер дырявый мешок из-под картошки, выхожу во двор и ненадолго останавливаюсь, вспоминая, где купить что покрепче.

Мне срочно нужно напиться. Напиться – и вычеркнуть из памяти этот кошмар.

Пожалуй, надо быть честным хотя бы с самим собой. В какой-то момент я действительно пожалел Петрова, только проблема совсем не в жалости. Воробьева я тоже жалел, и что?

И не в убийстве. Посмотрим правде в глаза: я поубивал кучу народу.

Только сейчас я впервые получил от этого удовольствие.

Совсем, как…

Совсем, как настоящий маньяк.