Глава 18

22.08.1942

Москва, лечебно-санитарное управление Кремля (Кремлевская больница) на ул. Воздвиженка

Ганс Густав Адольф Гросс

Мы с мадам Штайнберг почти не слышали, что Ильф говорит соавтору. Там был лихорадочный шепот на грани слышимости, и от двери палаты получилось разобрать только отдельные слова: что-то про одиночество, смерть и родных.

Зато мы прекрасно рассмотрели, как Евгений Петров шевельнулся в постели, коснулся руки товарища и, задыхаясь, проговорил в ответ:

– Что вы… не волнуйтесь… все, что вы хотели… насчет меня… все было… было исполнено… в точности…

Ильф ничего на это ничего не ответил, он только плакал, хватая Петрова за руки, и никак не мог успокоиться. А холодная непробиваемая Штайнберг смотрела на них, распахнув глаза, и почти не сопротивлялась, когда я взял ее за локоть и отконвоировал в коридор.

Это был прекрасный, совершенно великолепный результат.

Я даже подумал, что не зря потратил столько времени и сил на организацию этой сцены. Это ведь было не так-то просто. Сначала я уговаривал главврача «Кремлевки» перевести Петрова в палату с большой стеклянной вставкой на двери. Потом убеждал врача заменить стекло на одностороннее – для этого пришлось привлекать Дзержинского. Тот торопился на совещание и не стал разбираться, просто велел дать бедолаге трубку и сухо спросил, что легче, поменять стекло или главврача. Тут даже мне стало неловко. Немного.

Зато результат превзошел все ожидания!

Когда я планировал показать мадам завканц, как Ильф оплакивает бедного, отравленного цианидом Петрова в стиле «Гектор оплакивает Андромаху» (или наоборот), я не рассчитывал, что тот в самом деле будет над ним рыдать. Вчера журналист вел себя очень сдержанно, вот и сегодня, я думал, он просто посидит у постели больного друга и почитает ему вслух.

Для лучшего эффекта Петрову пришлось запретить шевелиться и разговаривать. После отравления цианидом он стал внимательнее относиться к моим инструкциям, так что лежал неподвижно и не отвечал даже на прямые вопросы соавтора. Правда, потом все же не выдержал и стал утешать его. Но все равно вышло неплохо. Вон, даже Штайнберг с ее самообладанием сушеной селедки прониклась.

– Зря, конечно, он разговаривает, – сказал я, когда мы отошли от палаты.

– Кто?.. – хмуро спросила Штайнберг.

– Петров. Там же ушиб гортани, отек. Ему пока нельзя говорить, врачи запретили.

Завканц скептически покосилась на меня и спросила, неужели я и вправду притащил ее в больницу потому, что рассчитываю, что ее замучает совесть из-за бедняги Петрова.

Я улыбнулся в усы. Направление было верным, но я не был настолько наивен, чтобы считать, что смогу зацепить ее жалостью к умирающему. Не с ее работой, конечно же.

– Хотите, я процитирую вашу любимую шестую статью УПК СССР? «Показания сотрудников Министерства Смерти, Министерства Жизни и Министерства Соответствия по обстоятельствам, ставшим известными во время исполнения ими своих должностных обязанностей, не могут быть положены в основу обвинения или иным образом использоваться в материалах уголовного дела».

– А что тогда?

– Хотел, чтобы вы задумались о своем служебном соответствии. Это же вы втянули Евгения Петровича в это дело. Если бы вы не нарушали свои регламенты, за ним бы никто не охотился. Его уже трижды пытались убить, и все из-за вашей некомпетентности. Когда Илья Арнольдович спросит, чем им помешал Петров, который за всю жизнь никому не причинил вреда, я скажу, это из-за вас.

На самом деле, я не был так уверен насчет вреда. В конце концов, Петров успел и повоевать, и поработать в уголовном розыске. Но он все равно был хорошим человеком, а не каким-то моральным уродом, заслуживающим мучительной смерти.

– Я не собираюсь слушать эти абсурдные претензии! – заявила завканц.

Она недовольно отвернулась, собираясь покинуть это негостеприимную больницу. Только ближайшую лестницу я закрыл, и вторую тоже, оставив одну пожарную (еще полчаса споров с главврачом!), поэтому Штайнберг все равно пришлось бы еще раз пройти мимо меня.

На самом деле я исходил из того, что завканц в принципе согласилась приехать в больницу только потому, что сама хотела помочь. Ни за что не поверю, что она не заподозрила неладное, когда ей позвонил несчастный главврач и устало попросил заглянуть на дополнительное обследование.

– Давайте не будем тратить время на дурацкие споры, – сказал я. – Вы можете просто ответить на мои вопросы, без протокола. Вернетесь к себе с чистой совестью. Никто не умрет, и вам не придется объяснять Илье Ильфу, что он потерял единственного близкого человека из-за того, что вы нарушили инструкции. Когда заставили Петрова умирать два раза.

Я осторожно взглянул на дверь, надеясь, что Ильф не выберет этот момент для того, чтобы высунуть нос из палаты и сообщить нам с завканц, что у него кроме Петрова есть целых три брата, жена и дочка.

– Ваши манипуляции просто смешны, – заявила Штайнберг.

Но не ушла, а, наоборот, остановилась и сложила руки на груди.

Я усмехнулся в усы:

– Соглашайтесь. Я даже не буду просить вас нарисовать преступника, хотя это могло бы помочь.

– А толку, если я нарисую, – с досадой сказала завканц. – Он же был в маске. Каждый раз. Я даже не смогу его опознать.

– Зато вы можете описать обстановку на месте преступления и назвать примерное время смерти, – сказал я. – Товарищ главврач любезно согласился помочь следствию и предоставил мне помещение для беседы. Вы очень поможете мне. Пройдемте. Допустим, вы просто решили рассказать мне, как прошел день. Второе июля 1942 года.День, когда умер Евгений Петров.

***

Спустя два часа выпроводил Штайнберг из больницы, принес неискренние извинения главврачу и напоследок заглянул в палату к Петрову.

Соавторы мирно обсуждали Джойса – и тут же отвлеклись от беседы, чтобы сообщить, какого они мнения о моих методах.

– Товарищи, вы подумали, это все? – я улыбнулся в усы. – Нет, мы еще ботинки не нюхали. Илья Арнольдович, снимайте.

Ильф взглянул на меня с удивлением, а Евгений Петрович опустил голову на подушку и стал ворчать, что участвует во всех этих сомнительных операциях только потому, что я спас ему жизнь. И кого-кого, но Ильфа он не подозревает и не собирается.

– Давайте, не спорьте.

Ильф пожал плечами и сунул мне домашние тапочки. Я задумчиво посмотрел на его носки и попросил уличную обувь.

Петров лежал и веселился:

– А! Я же не успел рассказать! Ганс же теперь всех обнюхивает!..

Ильф попросил пояснений, и Евгений Петрович принялся рассказывать, что ботинки того, кто душил его у помойки, воняли формалином. В чем, в чем, а в этом Петров был абсолютно уверен, потому, что провел несколько незабываемых минут, пытаясь убрать чужую ногу со своей шеи, и все это время чувствовал едкий запах.

– Так что Ганс теперь всех так обнюхивает, душителя вычисляет. Человек пять уже. А еще у всех, вы представьте, носки не того цвета! Приблудного на них нет!

– Ах да. Мы же забыли про дорогого Ивана Приблудного.

– Нет-нет, Ильюша, мне неприятно его обсуждать, – смущенно отказался Петров, заворачиваясь в одеяло. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Хотя бы о Джойсе.

Я улыбнулся в усы, вернул Ильфу ботинки, попрощался с соавторами и вышел.

По правде говоря, мне вовсе не требовалось обнюхивать обувь подозреваемых, чтобы вычислить таксидермиста-сектанта. Я и без того уже понял, кто это. Очень хотелось рассказать моим журналистам, от кого им лучше держаться подальше, но я не стал рисковать и продолжал делать вид, что подозреваю и Ильфа, и половину собственного отдела – как и раньше.

Потому, что одних подозрений было недостаточно для ареста. Даже после разговора со Штайнберг.

Мне требовались улики.

***

25.08.1942

Москва, лечебно-санитарное управление Кремля (Кремлевская больница) на ул. Воздвиженка

Е.П. Катаев (Петров)

За пару дней Петров более-менее оклемался. На память о знакомстве с «Учителем» у него осталась быстрая утомляемость, легкая одышка при физических нагрузках и парочка живописных синяков, постепенно выцветающих из сине-багровых в желто-зеленые.

Он лежал в палате на втором этаже: маленькой и уютной, с двумя кроватями, немного ободранными зеленоватыми стенами и совершенно чудесным видом из окна. Много лет назад возле корпуса посадили голубые ели, и одна, высокая и разлапистая, росла вплотную к окну, так, что ее можно было использовать вместо пожарной лестницы.

Из-за елки было темновато и приходилось часто зажигать свет, краска на стенах местами выцвела и казалось, что раньше в палате стояла мебель, так что Евгений Петровича не оставляло смутное ощущения, что до набега Ганса Гросса тут было подсобное помещение вроде чулана или кладовки. К тому же он смутно помнил, что сначала вроде лежал в другой палате – это потом прибежал Ганс, принялся плести интриги, а Петрова перевели сюда и заставили во всем этом участвовать.

Ганс Гросс! Женя был искренне благодарен ему за помощь, и, разумеется, не смог отказать в небольшой просьбе, пусть она и стоила им с Ильфом столько моральных убытков.

По правде говоря, убытки в основном достались бедному Иле. Кому-кому, а Евгению Петровичу было грех жаловаться. В первый день после отравления ему было настолько паршиво, что просьба следователя «не шевелиться и не разговаривать, что бы ни случалось» не вызвала у него никакого протеста. Это потом, когда Ильф начал плакать, Петров уже не мог просто лежать и принялся успокаивать его на свой страх и риск. Обошлось – Ганс сказал, что так даже лучше: глава Минсмерти, на которую и было рассчитано это представление, сдалась и согласилась сотрудничать.

Петров надеялся, что теперь Ганс отстанет от них с Ильфом и переключится на Лидию Штайнберг. Но кого-кого, а Илю он продолжал таскать на допросы с пугающей регулярностью.

– Женя, это совершенно несправедливо! – возмущался Ильюша, появляясь в дверях палаты Петрова строго с началом приемных часов (отпрашивался у Кольцова).

– Ну, не сердитесь, Ганс и без вас кучу народу подозревает, – улыбался Евгений Петрович, привычно поправляя натирающий воротник. Больничную пижаму, сине-полосатую, ему выдали на размер больше, но все равно было чуть некомфортно.

Врачи говорили, что после отравления цианидом Петрову нужно время, чтобы восстановиться, Кольцов туманно обещал санаторий от Союза писателей где-нибудь в октябре-ноябре, но, в самом деле, это было неважно. Все и так заживало, как на собаке, и Женя не видел повода для беспокойства.

Если в первые дни он спал или разглядывал трещины на потолке, то потом уже читал, листал газеты, которые приносил Ильф, отвечал на бесконечные вопросы Ганса, уговаривал главврача перевести его из одиночной палаты (безуспешно!), общался с многочисленными посетителями, писал письма родителям в Севастополь и продумывал сюжетные повороты для совместного сценария.

Ильф же с каждым днем приходил все более мрачным, и во вторник Евгений Петрович решился учинить ему допрос в духе товарища Гросса – тем более что Ганс как раз к тому времени отстал.

– Ильюша, мне кажется, вы чем-то расстроены, – осторожно сказал он. – Может, расскажете?

Ильф посмотрел на него долгим оценивающим взглядом, но потом отвел глаза и дернул плечом:

– Все хорошо, – он откинулся на спинку кривоногого стула, достал из кармана платок и принялся протирать стекла пенсне от воображаемой пыли. То есть всячески демонстрировал нежелание обсуждать эту тему.

Но Женя знал, что если ничего не обсуждать, Ильф так и будет переживать неизвестно от чего. Он, может, и не настаивал бы, только несколько дней деликатного молчания соавтору на пользу не пошли.

– Надо же, Иля, – нежно сказал Петров, поправляя подушку под спиной, – я, в самом деле, не думал, что этот день когда-то настанет. А тут такой чудесный сюрприз!

– Ну и что это за день? – подозрительно спросил Ильф.

Он даже пенсне обратно надел и сверкал на Женю холодными стекляшками: ждал подвоха.

Собственно, правильно ждал.

Евгений Петров не мог не улыбнуться:

– День, когда я смогу отомстить за ваши обидные и несправедливые претензии! Помните, в пятницу вы заявили, что я вас расстраиваю? Тем, что не рассказываю вам о каких-то проблемах?

– Да, мы еще совместно решили, что я тиран. Но к чему это?..

– К тому, что вы мне не доверяете! Я вижу, вас что-то тревожит, но вы не хотите рассказывать. Вы в полтора раза мрачнее, чем обычно, и делаете слишком длинные паузы посреди фразы. Что вас беспокоит? Кольцов? Ганс? Может, рыжий Миша что-то учудил, и вы расстроились?

– Ох, Женя, – Ильф задумчиво взъерошил волосы, – я просто не хотел, чтобы вы волновались. В самом деле, если я не рассказываю вам о каждой мелочи, которая портит мне настроение, это вовсе не означает, что я вам не доверя… черт! Поймали!

С соавтора мгновенно слетела вся печальная рассеянность, весьма добавляющая ему сходства с Мишей Файнзильбергом, а взгляд из-под стекол пенсне стал острым и внимательным.

– Означает, Ильюша, – твердо сказал Петров. – Вы же сами сказали, что означает. И я имею такое же право знать, что вас расстраивает, что и вы в отношении меня. Двойные стандарты у нас неприемлемы.

«Стандарты», «в отношении», «неприемлемы» – Евгений Петрович как будто зачитывал манифест. Или договор. И он, разумеется, желал иметь в этом договоре те же самые права, что и Ильф.

– Женя, вы потрясающе зловредное существо, – фыркнул Иля. – Хорошо, вы правы, и можно даже без манифестов. Вы слишком хорошо меня знаете. Я… действительно немного задумался. Есть две проблемы, одна даже касается вас. Я хотел извиниться.

– За то, что назвали меня зловредным существом?..

– Нет, Женя, за это я извиняться не собираюсь. За другое.

Ильф взглянул на него с легким вызовом, и Петров улыбнулся самой коварной из своих улыбок. Соавтор пару секунд рассматривал эту улыбку, потом закатил глаза и признался, что расстраивается из-за ситуации с цианидом – а конкретно из-за того, что ушел вызывать «Скорую помощь» и предоставил Петрова сомнительным заботам Ивана Приблудного. На фоне предыдущих откровений из серии «Женя, я хотел, чтобы вы умерли» это не так впечатляло, но Евгений Петрович все равно не мог игнорировать проблему.

– Я понимаю, что вы чувствуете, – серьезно сказал Петров, переводя взгляд с соавтора на дверь, чтобы убедиться, что там никто не подслушивает, – но неужели вы предпочли бы, чтобы «Скорую» вызывал Приблудный?

– Я все равно не должен был оставлять вас.

Илья Арнольдович сидел на чуть кривоватом больничном стуле рядом с постелью Жени и тоже смотрел на дверь: без улыбки, строго и серьезно. И было не очень ясно, то ли он избегает смотреть на Петрова, то ли тоже вспоминает «прошлый раз».

Так или иначе, для Ильфа это было самое нормальное и естественное поведение в ситуациях, когда он считает, что не прав, и чувствует необходимость извиниться.

Вот это, а вовсе не истерика, когда он сначала десять минут плачет и не может успокоиться, а потом еще пять минут протирает стекла на пенсне, как будто решил сделать там дополнительную дырку. Женя снова подумал, что никогда не видел соавтора в таком состоянии. Впрочем, дело было не только в тревоге, чувстве вины и усталости от бессонной ночи, там еще милейший Ганс Гросс постарался со своими интригами.

Петров был искренне благодарен криминалисту за спасение жизни, но все же предпочитал, что бы тот не совал свой нос в их дела.

– Ну что вы, Ильюша. Знаете, вы беспокоитесь абсолютно обоснованно. Скажу честно, мне не очень понравилось валяться там, у помойки, совсем одному. Я был совершенно уверен, что прямо там и помру, и мне действительно очень хотелось, чтобы рядом были близкие люди. Только если бы вы тогда остались возле меня, а врачей вызывал Приблудный, вам бы сейчас было не до извинений. Вы бы сидели и выбирали мне гроб красивого цвета! А с маньяком, кстати, я сам виноват.

Ильф насмешливо сощурился:

– Женя, вы оптимист. Вас отравили в пятницу, сегодня понедельник. Боюсь, вы еще были бы на вскрытии у милейшего Ганса. Кстати, насчет гробов, а какой цвет вы предпочитаете? А то с нашим образом жизни…

Иля кажется, успокоился, но разговор все равно уходил в какое-то неконструктивное русло.

– Давайте классику: черный или коричневый, – решил уточнить Петров. – А то действительно мало ли. И еще, я не хочу на свои похороны слишком много народу.

– Я, может, тоже не хотел на свои похороны слишком много народу, – заметил Иля как бы между прочим.

– Ну, тут уже ничего не поделать! – развел руками Евгений Петрович. – Люди пришли, мне что, выгонять? Мы с вашей Марусей знали, что вам бы это не понравилось, но куда их было девать? Я… черт возьми! Сказал бы кто-нибудь, что мне придется оправдываться перед вами за неправильную организацию ваших же похорон!.. – Петров с улыбкой покачал головой.

– Женя! Это были отличные похороны, и мне все очень понравилось! – Ильф тоже не смог удержаться от улыбки. – Я видел запись. В следующий раз…

– Ну, нет! – перебил Петров. – По-моему, я уже говорил, что больше на это не попадусь! Даже не думайте опять умереть первым!

Ильф тихо засмеялся и напомнил:

– Женя, маньяк. Вы тут сказали что-то вроде «я сам виноват».

Петров улыбнулся – Ильф всегда был внимателен к таким вещам – и начал рассказывать:

– Итак, маньяк. Сначала я не особо его рассматривал. Он был далеко, а у меня перед глазами все расплывалось, и голову было тяжело поднять. Я подумал, что это вы, потому, что… ну, просто еще кому бы там быть?

Просто Женя и не подумал, что кто-то может бродить возле дома Распутина в похожей одежде. Он рассмотрел ботинки и брюки, решил, что это Ильф, и, разумеется, был весьма озадачен, когда тот собрался уходить.

Вот что Евгений Петрович точно имел право требовать от соавтора, так это то, чтобы тот сидел рядом, жалел и утешал его перед смертью. Потому, что кто, как не он, если родители в Одессе, старший брат, Валентин Катаев, еще не умер и в ближайшее время не собирается, а жена и дети Петрова тоже среди живых, и к тому же меньше всего нуждаются в таких потрясениях. А Ильф, он, конечно, чувствительный, но уж не так, как жена, Валюша. К тому же Женя в свое время честно возле него отсидел.

Так что Петров решил подойти к «Иле», попросить его задержаться и немножечко побыть рядом. Проблемы начались уже на первой этапе, потому, что из-за проклятых цианидных пирожных Женя чувствовал себя настолько паршиво, что вместо «подойти» получилось только «подползти». А потом и вовсе выяснилось, что там никакой не Ильф, а посторонний маньяк-сектант с картофельным мешком на голове.

И просьба посидеть с Петровым совершенно вывела бедолагу из равновесия!

– Женя! – не выдержал Ильф. – Только вам могло прийти в голову начать оправдывать маньяка за то, что он стал вас душить!

– Ну, может, у него был тяжелый день! А тут я.

– Черт с вами, Женя, это совершенно невозможно!..

– Не знаю, но он точно напал только после того, как я решил до него доползти, – развел руками Петров. – До этого он просто спокойно стоял. И да, Ганс совершенно зря считает, что это не маньяк, психические завихрения там были налицо. Версию, что этот человек стал маньяком после общения со мной, я предлагаю всерьез не рассматривать.

Ильф ненадолго задумался и спросил:

– А это точно не Приблудный? А то симптомы похожи.

Петров с улыбкой посмотрел на соавтора.

– Нет, я не хочу обсуждать Ваньку, и можете так не смотреть! – фыркнул Иля. – И я совершенно не жалею, что рассказал обо всем Гансу! Ему еще и мало досталось!.. Ну, ладно, на чем мы остановились? Ну, вы же не очень обиделись, что я не смог быть с вами, когда вам было плохо, да? – он смущенно улыбнулся, вставая, – скажите, что вы простите меня, и я пойду с легким сердцем.

– Конечно, простил, Ильюша, что за вопросы, – искренне сказал Петров. – Вы все сделали правильно. Только мне не понятно, куда вы там собрались пойти, когда вы про вторую проблему не рассказали.

– На дверь посмотреть, – признался Ильф. – Не больница, а филиал убойного отдела. Хотя, если честно, у вас тут еще спокойно. Все же есть плюсы в том, что вы лежите в чулане. Возле процедурной или сестринской было бы шумно.

– Ну говорите уже, говорите!

Иля снова высунулся в коридор, вернулся, пододвинул стул поближе к постели Жени, и, наклонившись, заговорщицким тоном сообщил:

– А вторая проблема это мой брат. В последнее время мне кажется, что он не до конца поверил, что я не упырь.

– Опять, да?! – не выдержал Петров.

Вот тут все сразу стало на свои места. Если вспомнить, как Иля переживал в прошлый раз, его реакция была совершенно неудивительна.

– Я не уверен. И мне кажется, у него другая крайность началась, – вполголоса сказал Ильф. – В последнее время мы много общались, в том числе из-за эпизода с Распутиным… и, знаете, я стал замечать это. Иногда он ведет себя так, будто я галлюцинация. Знаете, я… я, может, поэтому и не хотел вам об этом рассказывать. Чтобы вы тоже что-нибудь подобное не решили.

– Что вы, Ильюша, я никогда так не подумаю! – возмутился Женя. – Это какой-то идиотизм.

Ильф осторожно взглянул на него и тут же отвел глаза. Петров невольно порадовался, что он не настаивает на логическом обосновании. Потому, что после фразы «в виде галлюцинации вы бы всегда были рядом, и я бы никогда не оставался один, когда мне плохо» соавтор с ним неделю не будет разговаривать.

Вместо этого Женя спросил:

– Я могу чем-то помочь?

– Поговорите с ним, – попросил Иля. – Я должен точно знать, так это или нет. Может, это я переволновался и веду себя как идиот, а брат совершенно нормален.

Евгений Петрович пожал плечами:

– Приводите, поговорю. Когда лучше, завтра? Кстати, вы можете воспользоваться наработками Ганса Гросса. Не зря же он издевался над несчастной дверью.

– Увольте, я не хочу слышать, как мой брат рассказывает вам, что я галлюцинация. А сейчас сможете? Если, конечно, вы не очень устали. У него в общежитии есть телефон, я бы позвонил коменданту и попросил отправить Мишу сюда. Сказал бы, что мне нужно на допрос к Гансу, а вы тут одни.

– Да пожалуйста, – не стал возражать Женя. – Главное успеть, тут же приемное время. Ну, если что, завтра придете, расскажу подробности.

Иля, разумеется, не захотел откладывать все на завтра. Петров выпроводил Мишу Файнзильберга в пять часов, а Ильф появился в палате в девятом часу вечера и в сопровождении Ганса, который, впрочем, тут же попрощался и ушел – Женя понял, что соавтор попросил следователя провести его в больницу.

Ильф выглядел встревоженным и уставшим, так что Петров даже забыл о том, что хотел поговорить с Гансом. Точнее, не забыл, а счел это несущественным. Там все равно была очень скользкая и щепетильная тема, которая к тому же не требовала немедленного решения.

– Садитесь, Ильюша, – предложил Женя.

Сам он сидел на кровати, опираясь спиной на подушку, и боролся с желанием прилечь.

Ильф пододвинул стул поближе к кровати и фыркнул:

– Там что, такие новости, которые лучше слушать сидя?

Петров невольно улыбнулся:

– Вовсе нет, он просто иногда вас стесняется. Не привык общаться. На всякий случай я поговорил с врачами, и они считают, что все в порядке. Рекомендуют Мише новые впечатления.

– Будут ему новые впечатления, Женя, – мрачно пообещал Ильюша. – Завтра я напишу Анвару с Тохиром, пусть приезжают.

– А еще Миша принес записку от Приблудного, – вспомнил Евгений Петрович. – Вот, посмотрите, Ванька умоляет о встрече.

– Хм. Я предлагаю сразу отдать это Гансу. Или вам не хватило встречи с Распутиным?

– Хватило, – вздохнул Женя. – Согласен, только давайте сделаем это завтра. Кстати, там еще есть записка для Ганса. Ну, я не стал туда лезть, боюсь оказаться в подозреваемых. Завтра передадим. А пока я немного полежу, хорошо?

– Отдыхайте. Я пойду.

Петров расправил подушку, лег на нее щекой, накрылся одеялом и повернул голову, наблюдая, как Ильф собирает мелкие вещи и уходит.

В последнее время смотреть на это было неприятно.

– Вы очень торопитесь?.. – тихо спросил Петров.

– Нет, Женя. Просто мне показалось, что я мешаю вам отдыхать. Хотите, посижу тут, пока вы не заснете? Ну, или пока персонал не выгонит. Тут же еще не все запуганы Гансом.

– Хочу.