Глава 19

28.08.1942

Москва, место: данные изъяты

Имя: данные изъяты

Спустя неделю после инцидента с неудачным отравлением Распутина мы с дорогим начальством снова встречаемся у меня в сарае. Конец августа, в Москве уже прохладно, и руководство ходит в легком пальто с подозрительными выпуклостями в районе карманов. Не доверяет.

Ну, у меня тоже оружие есть. Материальное, в виде ножика в кармане, и интеллектуальное. Последнее, правда, не мое, а второго «дорогого начальника», занудного и раздражающе-педантичного Ганса Гросса.

– Какой интересный список! – восхищается начальство, сидя на кривоногом стульчике. – Сколько тут прекрасных фамилий!

Не знаю, где он увидел фамилии. В черном пижонском блокноте Ганса Гросса были только инициалы, и я их все аккуратненько выписал:

«Б

Л

Д

ФД

Вася»

Прелесть, как она есть. Но расшифровать можно, главное знать ход мыслей Ганса и фамилии тех, кто с ним работает. Вот и у дорогого работодателя с этим проблем не возникло. Правда, я не заметил, чтобы его это как-то обрадовало.

Хотя чего ему радоваться, у него все планы коту под хвост. Газеты уже неделю мусолят, как Григорий Распутин слетел с катушек, отравил одного из соавторов «Двенадцати стульев» миндальными пирожными и подался в бега. Правда, еще не все определились, какого конкретно: кто-то пишет про Е. Петрова, кто-то про И. Ильфа, а кто-то про обоих сразу. До Троцкого, царя Николая и ученого с вырезанной почкой никому уже дела нет.

Так что я неделю готовился к диким воплям и обвинениям в профнепригодности (ну, как маньяка). А тут мирный начальник и спокойный разговор, странно даже. В самом деле, как будто он сам Петрову яду подсыпал, а меня отправил к Распутину так, поглумиться.

– Я был о твоем Гансе лучшего мнения, – резюмирует подозрительное начальство, закончив восхищаться списком. – Он просто переписал в блокнот весь отдел. Только своего, хе-хе, помощника заменил на Дзержинского.

Забираю список и тыкаю пальцем в нужную строчку:

– А вот.

– А почему «Александр Васильченко» это «Вася»? – подозрительно щурится начальство.

– Спросите у Ганса, – фыркаю я. – Но вы, конечно, не спросите.

– Дерзишь? – изгибает бровь начальство. – Ладно, дерзи, дерзи. Ты молодец, сообразил не трогать Петрова. Но ничего, еще не вечер, сам понимаешь.

Я чуть не падаю со стула от этой неожиданной похвалы. Может, нанимателю стоит измерить температуру? Он, кажется, не в себе.

– Ну-ну, не таращи глаза! Я знаю, о чем ты думаешь. Ну, отравили Петрова и отравили, не насмерть же. Сейчас об этом все пишут, потому, что какая-то крыса разослала письма в редакции. Но через неделю все забудется.

Нет, я не поэтому «таращу глаза» – просто вспомнил, как чуть не убил бедолагу Петрова. Кажется, начальнику лучше об этом не знать.

Как и о том, что второй дорогой начальник, Ганс Гросс, решил вычислить преступника по запаху формалина от обуви. Хорошо, что я принял меры! Если, конечно, неугомонный криминалист не выдумал показания Петрова, чтобы посмотреть, кто из его чудесного списка подозреваемых побежит покупать новую обувь.

А этот список в блокноте? Никак не могу отделаться от мысли, что это очередная ловушка. С Ганса станется, я его знаю.

Валить его надо, валить. Я это еще когда предлагал, но от меня, видите ли, отмахиваются.

Хотя я, честно, не знаю, что проще – завалить первое начальство или сдать второе. А, может, убить второе и убежать?

Еще можно сбежать никого не убивая, но я же вроде маньяк.

В общем, вопрос сложный, и я на трезвую голову стараюсь об этом не думать. Это сейчас накрыло с чего-то. Наверно из-за обманутых ожиданий.

– Послушайте, а я вообще сильно вам нужен?.. – это я так, на всякий случай. На самом деле я не рассчитываю, что дорогой начальник позволит мне соскочить.

Вот, пожалуйста. Сразу нахмурил брови:

– Ты о себе слишком много не воображай. Чучело сделал, а в остальном незаменимых у нас нет.

Прекрасно: похоже, этот упырь просто сменил тактику с воплей на угрозы. Даже не думал, что он на такое способен. То есть угрожать и при этом орать это всегда пожалуйста, странно, что он это делает, не повышая голоса.

– Ганс тебя схватит, так ты меня даже сдать не сможешь, – доброжелательно продолжает начальство. – Ты же ни хрена обо мне не знаешь. «Меня нанял какой-то неизвестный мужик»?

Он прав. Чувствую себя идиотом – что, в принципе, не удивительно, я же с прошлой недели по вечерам бухаю. Отмечаю свое окончательное превращение в маньяка.

– А если ты решишь устранить меня физически, то будешь приятно удивлен.

Честно, лучше бы он орал. Мне так как-то спокойнее. А то эти намеки с угрозами очень нервируют. Вот, правильно я в позапрошлый раз мечтал до ножа дотянуться – сейчас-то все, поздно, начальство явно настороже.

А может, он и орать перестал только из-за того, что решил меня ликвидировать? Ну, кто знает?..

Ну, это уже перебор. Быть маньяком и параноиком одновременно это слишком. Надо выбрать что-то одно.

К тому же за паранойю у нас отвечает Ганс Гросс.

– Да с чего вы взяли, что я хочу вас сдать? Или вообще убить?! Я просто хотел… я просто хотел получить инструкции насчет того, что мне делать, если что-то пойдет не так!..

Замолкаю. Начальство ухмыляется, и мне от этого совершенно не по себе.

Горизонт планирования резко сужается, превращаясь в «дожить до завтра», когда работодатель отбрасывает усмешку и подманивает меня пальцем:

– Инструкции есть. Значит, так. Перестань тискать ножик в кармане, у меня есть кое-то получше.

Дорогое начальство вытаскивает сверток из кармана. Из платка появляется пистолет Люгера, кажется, незаряженный – ну, то есть начальник же не настолько рехнулся, чтобы таскать заряженный в кармане? Для таких развлечений люди кобуру придумали.

– Вот тебе парабеллум на случай всяческих неожиданностей. Чтобы ты, значит, из табельного никого не пристрелил, а то я тебя с прямыми уликами не отмажу. Откуда название, знаешь? Если такая поговорка на латыни, «Sivispacem, parabellum», – нравоучительно говорит начальник, после чего выдает русский перевод. – «Хочешь мира – готовься к войне».

Знаю, знаю, мы обсуждали это с Гансом Гроссом. Он рассказывал, что «парабеллум» это название патрона калибра 9 мм., само изделие называется «пистолет Люгера». Но в советской России «парабеллум» как-то прижилось лучше, чем «люгер».

Но речь не об этом.

– Ни за что не поверю, что вы, товарищ начальник, хотите мира. Только если в том смысле, в котором его хотел Александр Македонский.

Начальник смотрит на меня с подозрением:

– А тебе зачем? Если вкратце, то нам… мне не нравится, что наш мир крутится вокруг умерших. Горы бюджетных денег уходят на то, чтобы обеспечивать это соответствие, даже здания строят те же самые. Чиновников вон толпы развелись. А могли бы о людях думать.

Ага, зато мой наниматель постоянно о людях думает. О том, как бы кого из них выпотрошить и чучело сделать.

– А… а… а Ленин?

– Чего глаза вытаращил? Ленин тоже нужен. Чтобы народ увидел, к чему приводит полное соответствие, хе-хе. Но тебе в это лучше не погружаться. Ты простой исполнитель, делай свое дело и не высовывайся.

***

29.08.1942

Москва, набережная реки Яузы

Я. П. Овчаренко (И. Приблудный)

Приблудный встретился с Ильфом и Петровым у входа в Лефортовский парк на берегу недавно облаченной в гранит и бетон Яузы. Из нее уже лет пять как пытались сделать судоходную реку, но в старом мире этому мешала война, а в новом – отговорки чиновников, что «лучше пару лет подождать, чем сносить новые здания». Так что дело пока ограничилось набережной и спешным ремонтом моста с дурацким названием «Госпитальный».

Место встречи назвал Учитель, и Ваня до последнего не был уверен, что журналисты придут. И дело было не только в названии моста. После того ужасного вечера неделю назад товарищи держались холодно и насторожено, по крайней мере Ильф. Женя, может, и не был так агрессивно настроен, только Ваня его не видел.

В больницу к Петрову его не пустили – там, оказывается, было какое-то персональное указание Ганса Гросса. С какой радости усатый фриц распоряжается в больнице как у себя дома, Ваня выяснять не стал. Он подумал было залезть к Женьке через окно, но Учитель эту идею забраковал. Может, и зря – возможно, лезть на второй этаж по елке было даже надежней, чем передавать записку через медсестер. В итоге Ваня отдал два конверта от Учителя очутившемуся у больницы Михаилу Файнзильбергу, и тот принес ответную записку на аккуратно оторванном куске газеты, карандашом: «Если меня выпишут. Е.П.».

Они с Учителем долго рассматривали эту записку на тайной квартире. Ванька представлял себя сыщиком и пытался прикинуть, злится ли Женя, по степени нажима на карандаш. Учитель поглаживал щетинистый подбородок – борода была сбрита в конспиративных целях – и вслух рассуждал, какова вероятность, что Петров не просто захватит с собой Ильфа, но и приведет на встречу половину московской милиции.

И еще они поругались – впервые за время знакомства. Приблудному совсем не понравился их новый план, и он был в шаге от того, чтобы хлопнуть дверью, а Учитель сердился и клялся всеми своими святыми, что Петров в принципе жив только из-за его вмешательства. Он, значит, от милиции прячется и бороду сбривает, все лишь бы спасти этих зловредных журналистов, а Ванька ходит и выпендривается! Аргумент, что лучше валяться в больнице с несмертельным отравлением, чем лежать в морге с пробитой башкой, оказался решающим, но Ваня все равно тайно надеялся, что товарищи откажутся от встречи.

Увы. В пятницу Женьку выписали из больницы, и утром субботы они встретились в Лефортовском парке.

В семь утра тут было почти безлюдно. Кроме Ильфа с Петровым на скамейке у входа Приблудный приметил двоих прохожих в глубине парка и еще какого-то спортсмена в старой машине возле моста. На милиционеров они не походили – значит, Ганс все же поверил в благие намерения Учителя и переключился на охоту за настоящим преступником. Но Приблудный все равно выждал минут пятнадцать для верности и только потом пошел к журналистам.

Август в этом году выдался теплым, но по утрам уже бывало прохладно и ветрено, так что Ильф с Петровым были в пальто, но без шляп. Они сидели на скамеечке лицом к парку и неторопливо беседовали. Ветер донес до Приблудного обрывки фразы: что-то про старую церковь, которую переделали в консерваторию.

– …так и не успел взять билеты, Ильюша, со всеми хлопотами касса уже закрылась, – с легкой досадой говорил Петров. – Ну, уж до понедельника их не раскупят?

– Женя, вы оптимист собачий! – фыркал Ильф. – Кто знает, может, и не раскупят…

Он явно был в хорошем настроении, и эти его короткие смешки звучали доброжелательно. Приблудный остановился за журналистами и немного послушал. Они там очень славно беседовали, но все больше о какой-то ерунде. Вот, о храмах заговорили, Учителя на них нет:

– Кстати, Женя, вы знаете, что Храм Христа Спасителя тут так и не снесли? Как соберутся, набегает толпа народу, и Министерство Соответствия уходит придумывать какой-то дурацкий регламент. Вроде и не соответствует, но сносить не хочется.

– Помню, вы любили фотографировать его с балкона, еще на старой квартире…

– Да, и вы знаете, я атеист, коммунист и вообще еврей, но вид на собор мне все равно нравился больше, чем на груду развалин. Дворец Советов там построили, нет? Я как-то перестал за этим следить.

– Когда я в последний раз был в Москве, из каркаса Дворца Советов вытаскивали арматуру не то на мосты, не то на противотанковые ежи. После войны, как я вижу, они будут все это добро разбирать и засовывать арматуру обратно, – Приблудный знал, что Женя не допускает и мысли о победе немца.

– Министерство Соответствия на такие хлопоты точно не согласится.

Ваня понял, что беседа про храмы, развалины и чиновников может продолжаться бесконечно, и подошел ближе. Ильф с Петровым не сразу заметили его присутствие – были увлечены разговором и пирожками на газете. А, может, это Женя был увлечен, а Ильф просто игнорировал Ваньку из вредности.

– Здравствуйте, товарищи! – поприветствовал журналистов Приблудный. – Скучаете?

– О, Ваня, доброе утро! – обрадовался Петров.

Он тут же проглотил остатки пирожка, вскочил со скамейки и протянул Ваньке руку. Ильф тоже встал, задрал нос и демонстративно сложил руки на груди.

– Здравствуйте, Ваня. Вы нам писали.

Приблудный закатил глаза и хотел уже уточнить, что писал не занудному Ильфу, а его гораздо более приятному в общении соавтору, но Петров с улыбкой придержал его за плечо и махнул в сторону расстеленной на скамейке газеты:

– Пирожок с вареньем хотите? Нас угостила соседка по коммуналке. Как раз для вас один остался.

Приблудный посмотрел на одинокий пирожок посреди газетки: выглядело аппетитно, только ему с утра кусок в горло не лез. К тому же Учитель велел не принимать у Ильфа с Петровым еду: он допускал, что журналисты могут отомстить за пятничный ужин, подсыпав снотворного или слабительного.

Реализовать план Учителя после слабительного было бы весьма затруднительно.

– Нет, спасибо, – отказался Ваня.

Перед глазами вдруг всплыло воспоминание: сползающий под стол побагровевший и задыхающийся Евгений Петров.

Учитель сказал, он не совсем правильно рассчитал вес, и еще не учел, что журналисты будут угощаться пирожными на голодный желудок. Он же спросил насчет ужина, и они отказались – ну, кто же мог знать?

Учитель сказал, яд не должен был подействовать так сильно. Он думал, Петров почти не пострадает.

Приблудный не верил, что Учитель действительно может причинить кому-то вред. Улыбаться в бороду, насыпая яд, и идти отмаливать грехи. Казалось, что это кто угодно, только не он.

…но Женя ведь действительно остался в живых?..

Ваня отогнал неприятное воспоминание, взглянул на насмешливые физиономии товарищей и пояснил:

– Сладкое вредно.

– Да неужели, Ванюша? – насмешливо сощурился Ильф. – Вреднее, чем цианид?

Морды у них с Петровым стали очень ехидными – Приблудный даже немного удивился этому гнусному единодушию.

– Очень смешно, – буркнул он.

– Мы еще долго планируем так шутить, – уведомил его Евгений Петрович, и снова перевел взгляд на пирожок. – Иля, не хотите доесть?..

– Половинку, – застенчиво сказал Ильф. – Целый мне много будет.

Приблудный небрежно сунул руки в карманы, наблюдая, как он делит пирожок. Пальцы правой руки обожгло металлом, и Ваня невольно скривился.

К счастью, журналисты ничего не заметили. В глазах у Ильфа была его обычная еврейская грусть, а у Петрова – легкое недовольство из-за отсутствия урны возле скамейки. У входа в парк ее тоже не было, и вместо того, чтобы пойти к набережной, они всей толпой потащились искать, где Женька может выкинуть испачканную вишневым вареньем газету.

– Я что, по-вашему, должен мусорить?! – возмутился Петров в ответ на предложение оставить газету на скамейке. – Ваня, это никуда не годится! Вы еще предложите в пруд кинуть!..

Ильф слизывал с пальцев варенье и призывать соавтора к порядку (вернее, к беспорядку) не собирался, так что Приблудному пришлось смириться и потащиться за журналистами по посыпанной песочком дорожке.

Прудов в Лефортовском парке действительно было больше, чем урн, и Женя предположил, что их не успели поставить после реконструкции. Ближайшая обнаружилась у Грота Растрелли, и Ильф немедленно принялся вспоминать, что в царские времена – он читал – там была статуя Геркулеса, три каменных тюленя, два сфинкса, фонтан с позолоченным тритоном, двенадцать дельфинов и еще невесть что.

– По-моему, это буржуйство, – не оценил Приблудный.

– А Растрелли всегда так строил. У него были проблемы с умеренностью.

Ваня поднял глаза к серому утреннему небу, и Ильф тихо фыркнул себе под нос – очевидно, считая, что только он может закатывать глаза от чужого занудства, и больше никто.

– А теперь пойдемте на набережную, – сказал Ванька, когда они наконец избавились от газеты.

Он небрежно сунул руки в карманы – и вздрогнул, снова ощутив под пальцами смертельный холод металла.

Учитель просил его быть осторожнее.

Учитель просил не совать руки в карманы без особой нужды, не делать резких движений и не падать. «Так ведь можно случайно с предохранителя снять» – сказал Учитель.

А потом Учитель сказал, что ему придется…

– Ваня, у вас все хорошо? – уточнил Петров, с тревогой всматриваясь в его лицо. – Если вам нужна помощь…

Неизвестно, что было написано у Приблудного на лице, но Женька насколько проникся, что даже руку ему на плечо попробовал положить – Ваня едва успел увернуться. Последнее, что ему требовалось, так это чтобы впечатлительный журналист принялся его успокаивать. Самое последнее – это чтобы еще и Ильф влез.

Тот, к счастью, молчал и следил за действиями соавтора с легким неодобрением.

– Ерунда, товарищи, – сказал Ваня, отмахиваясь от Женькиных утешений. – Пойдемте на мост. Хочу по набережной пройтись.

Они вышли из парка и поднялись на Госпитальный мост. Приблудный хотел быстрее миновать это подозрительное место (назвали тоже, «Госпитальный», хорошо, что не «Морговский»), но зловредные журналисты с чего-то застряли.

Ну, то есть это Ильф первый замер посреди моста, рассматривая воду – до нее было недалеко, два или три метра – а Женя уже потом встал рядом с ним. То ли действительно увидел то же самое, что и соавтор (знать бы еще что!), то ли просто решил составить компанию.

– Идемте, – поторопил Приблудный, махнув рукой на противоположный от парка берег. – Стоим на мосту как привязанные.

Ильф дернул плечом – впрочем, в плотном не по сезону пальто это было почти незаметно – и отошел от перил, а Петров с обычной для него улыбкой спросил, что за непонятные претензии к мостам.

– Какие претензии, Женя?! – возмутился Приблудный. – Это же вы все утро ворчите! Вы что, не выспались?

Петров, разумеется, не стал на это обижаться.

– Конечно, не выспался, – сказал он как ни в чем не бывало. – Мало того, что у меня в больнице был подъем в шесть, так стоит мне выписаться, и вы назначаете встречу на семь. Учитывая, где я живу, и что еще нужно заехать за ним, – Женя кивнул на соавтора, – это подъем в полшестого. Хотя Иля тоже встал рано. Ну, ладно, надеюсь, завтра мы выспимся.

Приблудный невольно вздрогнул. Остановился. Ему срочно потребовалось посмотреть на воду, на набережную или на парк – на что угодно, лишь бы не на Петрова.

– Ну, Женя, не ворчите, – небрежно вставил Ильф, – отличная же получилась прогулка, и пирожки были вкусные. Простите, я даже в какой-то момент подумал, как было бы здорово, если бы вы, Ванюша, вообще не пришли. Передумали.

От возмущения Ваня тут же пришел в себя. Ну, от Ильфа-то Ваня ничего другого не ожидал, но Женька, зараза такая, закивал и серьезно сказал, что тоже подумал, как было бы хорошо просто гулять вдвоем. «Без этого всего».

– И без ваших загадочных посланий, Ванюша.

Было понятно, что он говорит о записке Учителя – о той, которую Ванька передал через Мишу Файнзильберга, и где он писал, что им непременно нужно встретиться, потому, что речь идет о жизни и смерти.

О жизни и смерти, да.

Ваня вздохнул и сунул руки в карманы:

– Вы поэтому тут застряли?!

Журналисты посмотрели друг на друга и неторопливо пошли вперед. Раздражающе медленным прогулочным шагом.

– Ваня, мы не хотели вас обидеть, – примирительно сказал Петров, которого, очевидно, все же замучила совесть. – Когда мы говорим о том, что хотели бы прогуляться вдвоем, то не имеем в виду, что нам не нравитесь лично вы. Даже если это так и звучит. Нас просто немного нервируют все эти записки, тайные встречи, отравления, нападения…

– Когда они касаются нас.

– Да, когда они касаются нас, – согласился с соавтором Женя. – Мы и без этого на скуку не жаловались, знаете ли. И нам хотелось бы знать, что за вопросы жизни и смерти, о которых писал Распутин. Заявляя при этом, что хочет нам только добра.

– Женя, ну вы же можете подождать две минуты?! – не выдержал Приблудный. – Как Ильф вас выносит?! Отвечу я, отвечу на все ваши вопросы!

– Ну, ловлю на слове, Ванюша, – улыбнулся Петров. – А насчет того, как Илья Арнольдович ухитряется меня выносить, так просто остальные кандидаты в его соавторы еще хуже.

Он явно шутил, но Ильф не изменил своим занудным привычкам и принялся его разубеждать:

– Не говорите так, Женя, – негромко сказал он. – Вы же знаете, что…

Приблудный не удержался и снова закатил глаза. Он понял, что сейчас эти двое начнут обсуждать кандидатов в соавторы Ильфа и Петрова с подробным описанием плюсов и минусов. Учитывая, что он сам, кажется, некоторое время был одним из таких кандидатов, слушать сравнительный анализ было не слишком приятно. Впрочем, от комментариев Ваня воздержался.

Руки из карманов он больше не вытаскивал.

Пешеходная часть по-утреннему пустынной набережной Яузы была просторной, и все трое могли идти в ряд. Погруженные в беседу журналисты не сразу заметили, что Приблудный остановился, а потом и сделал два шага назад. К тому моменту, как Ильф с Петровым обернулись на хищный металлический щелчок, их отделяло от Ваньки не меньше пяти шагов.

И маленький дамский «Браунинг» уже был направлен на Женю.

– Не делайте глупостей, – хрипло сказал Приблудный. – И никто не пострадает. Поднимите руки, оба.

Ильф с Петровым переглянулись и медленно подняли руки. Лицо Петрова застыло, а на губах Ильфа медленно таяла ехидная улыбка. У них была секунда, чтобы броситься врассыпную, но они потратили ее, чтобы посмотреть друг на друга – безотчетное и бесполезное желание убедиться, что с товарищем все в порядке.

Учитель сказал, что так будет. Он знал.

Странно, но до этого Ваня почти не нервничал. Они спокойно и мирно беседовали, и он, даже зная, что придется сделать, почти не думал ни о чем дурном.

Как будто это было не с ним.

Но когда Приблудный достал пистолет из кармана и снял с предохранителя, все тело охватила дрожь.

– Я обещал объяснить, да? Учитель сказал… – Ванька нервно сглотнул,– Учитель сказал, вы в смертельной опасности. И если я ничего не сделаю, вы оба умрете. Но Учитель сказал, что у вас есть шанс спастись. Хотя бы… хотя бы у одного. Если я помогу вам. Спасу вас.

Он перевел пистолет на Ильфа. Так, как сказал Учитель. Он же не мог посоветовать ничего плохого, правда?

Ильф не смотрел ему в глаза. Он заворожено уставился на дуло пистолета – ждал смерти.

Приблудный вспомнил свой собственный далекий расстрел и подумал, что осужденных, наверно, не просто так заставляют встать лицом к стене. Смотреть в глаза приговоренному человеку было тяжело.

Даже если хочешь помочь.

Учитель сказал…

– Не надо, Ваня, – пробормотал Петров. – Вы же сами не верите ему, правда? Вы же этого не хотите.

Он тоже смотрел на пистолет, но не застывшим взглядом, как Ильф, а пристально и внимательно. Словно прикидывал что-то.

– Два шага в сторону, Женя! – крикнул Приблудный. – Илья, скажите ему! Ну!

– Женя. Пожалуйста.

Петров посмотрел на соавтора с ужасом в распахнутых глазах, но послушно отошел. Он, может, и бросился бы отнимать «Браунинг», если бы сам был под прицелом.

Если – не Ильф.

– Женя, стойте на месте, или я пристрелю его прямо сейчас, – сказать это оказалось легче, чем он представлял это тогда, на тайной квартире Учителя. – А вы залезайте.

Петров замер, а Ильф вздрогнул и полез на парапет – достаточно широкий, чтобы можно было стоять, поймав равновесие.

Двумя метрами ниже плескалась Яуза, и Приблудный думал только о том, насколько там глубоко.

А Петров никак не мог заткнуться. Говорил какие-то гадости про Учителя. Что-то вроде того, что Ваньке не надо верить «этому психопату», и что нужно только опустить пистолет, и они уже во всем разберутся.

– Вы же не хотите стрелять в него, правда? Мы же можем поговорить? Просто поговорить.

– Замолчите!..

Приблудный, может, и хотел бы рассказать ему побольше. О том, что Учитель не психопат, и все, что он хочет – это спасти невинных, и в первую очередь самого Петрова. Только Женя не желал ничего слушать. Его кроме Ильфа ничего и не волновало, в общем-то.

Учитель был прав.

– Теперь встаньте спиной к реке, – скомандовал Приблудный.

Ильф неловко переступил с ноги на ногу и повернулся к нему лицом. Глаза за стеклами пенсне казались спокойными и печальными. Он будто заранее ждал, что его ждет.

А вот в глазах Петрова плескался ужас – и казалось, что для него действительно нет ничего страшнее, чем снова смотреть на смерть друга и быть не в силах помочь.

Приблудный хотел пожалеть его. Утешить, сказать, что не нужно переживать, что лучше умереть одному, чем двоим, и что Ильф это знает, и именно поэтому он так спокоен…

Рассказать, что только Учитель знает, как их спасти – только он понимал, что Петров все равно не поверит.

А еще Ваня знал, что будет дальше. Учитель ему рассказал.

«Петров начнет умолять тебя застрелить его».

– Ваня, пожалуйста, только не Илю. Убейте меня, не его. Я… не хочу снова на это смотреть.

– Молчите! – не выдержал Ваня. – Илья, скажите ему! Он вас послушает!..

Ильф, неподвижный, застывший в соляную статую, шевельнулся и взглянул в глаза соавтору:

– Женя, вы не волнуйтесь. Все же в порядке.

– Ильюша, пожалуйста…– он говорил прерывисто, словно снова не мог дышать, – я больше не смогу… одному.

– Если там, дальше, есть еще что-нибудь, я вас дождусь.

Странно, что Петров не плакал, он же был неженкой. Просто смотрел на соавтора и бормотал «не надо, не надо» – как будто, в самом деле, это от Ильфа зависело.

И это было даже страшнее слез.

Ваня не хотел стрелять. Просто по-другому было нельзя.

Он уже не мог опустить пистолет и сказать товарищам, что пошутил, потому, что за ним уже бежали со стороны Госпитального моста. Не услышать вопли и топот мог только глухой.

Учитель знал, что так будет.

Он это предвидел.

– Эй, вы, там, бросьте пистолет! Руки за голову, быстро!.. – закричали сзади, но Ваня не мог позволить себе обернуться, потому, что все решали секунды

Он не хотел нажимать курок, но…

– Учитель сказал, что я вас спасу.

Приблудный выстрелил и отшвырнул от себя пистолет.

Ильф, неподвижный, спокойный, в последний момент все же дернулся – не то от страха, не то от пули – взмахнул руками и упал в Яузу спиной вниз.

Всплеск заглушил крик Женьки, а в следующую секунду Приблудному уже заламывали руки – и у него не было сил, чтобы сопротивляться.

Возможно, Учитель знал и это.

Только Учителя здесь не было.

Ваня прикрыл глаза, позволяя помощнику Ганса Гросса и еще какому-то молодому человеку надеть на себя наручники и хорошенько повозить мордой по набережной. И только шептал:

– Я их спасу. Я их спасу. Я их спасу.

Он лежал, закрыв глаза и ощущая, как на него надевают наручники, и думал, что теперь Учитель не сможет вытащить его из каталажки, а если что-то пойдет не так, грехи понадобится отмаливать совместно, и вообще…

Приблудный не успел додумать эту мысль, потому, что над ухом заорали:

– Евгений Петрович, стойте, не вздумайте!.. Мы его вытащим! Вытащим!..

Ваня вздрогнул, распахнул глаза: это кричал тот самый молодой человек, он, кажется, маскировался под спортсмена. Приблудный перекатился лицом вверх и успел увидеть, как Петров, в брюках и в свитере, перелезает через парапет и, на секунду повиснув на руках, соскальзывает в Яузу. И что почему-то блестит металлом его сброшенное пальто.

– Вася, черт вас дери, почему вы его не схватили?!

Молодой милиционер наседал, возмущаясь, и помощник Ганса оправдывался, разводил руками: он отвлекся, отвернулся от Петрова только на секунду, и то потому, что сам собирался лезть в Яузу за пострадавшим, а тут…

– Он бы все равно спрыгнул, – пробормотал Приблудный не то им, не то самому себе. – Так и должно быть.

Учитель сказал, когда Ваня выстрелит в Ильфа, Женя прыгнет доставать его из реки. Просто потому, что не сможет по-другому.

Учитель сказал, что есть боль сильнее. Чем что? Приблудный не спросил. Не до этого как-то было. Кажется, тогда он кричал на Учителя и называл его обидным словами. Не верил ему.

А потом Учитель сказал, что если Ильф и Петров пройдут сквозь огонь и воду, как сам Учитель, никто уже не посмеет причинить им вред, а значит…

– Мы их спасем.