Глава 20

29.08.1942

Москва, набережная реки Яузы

И.А. Файнзильберг (Ильф)

– Если там, дальше, есть еще что-нибудь, я вас дождусь.

Я хотел успокоить Женьку, объяснить, что все в порядке, но с учетом того, что я стоял на скользком парапете спиной к Яузе, а Иван Приблудный собирался меня пристрелить, это было непросто.

Мы знали, что так и будет – нас предупредили – но, если честно, выслушивать инструкции Ганса и надевать под пальто железный нагрудник было и в половину не так страшно, как лезть на парапет под дулом пистолета. Если в этот момент что-то и утешало, так это то, что Распутин с Приблудным пока вроде собираются пристрелить только меня, а от Жени они отстали.

Только вот самого Петрова это не утешало ни черта.

Бедный Женя, он стоял весь белый, и, не сводя с меня полных ужаса глаз, бормотал что-то Приблудному. Вроде того, что не надо стрелять.

Я хотел сказать Женьке, чтобы он взял себя в руки и прекратил унижаться перед этим типом, но это все равно бы не помогло. Инструкции Ганса Гросса вылетели у него из головы – да они и все равно были рассчитаны только на то, что Приблудный не станет стрелять в голову. Потому, что там уже ничего не поможет, только прощаться.

«Если там, дальше, есть еще что-нибудь, я вас дождусь».

Мы ведь были атеистами, оба.

Но если мы встретились здесь после смерти, то почему бы нам не встретиться где-нибудь еще, правда?

Как там Булгаков рассказывал? Каждый получает то, во что верит? Тогда можно я буду верить в то, что больше никогда не останусь одиноким?

Раз уж верить в то, что мы выберемся отсюда живыми, не получается.

– Пожалуйста, Ильюша. Не надо. Пожалуйста.

Шепот соавтора сорвался в бесконечное «не надо, не надо», и я уже не мог отвести взгляд от его лица – запоминая выражение ужаса пополам с упрямством.

Он ведь больше не обращался к Ваньке, только ко мне, и это «не надо» на самом деле было просьбой не вмешиваться, и глаза у него блестели не от слез, и ботинки беззвучно скользили по граниту, потому, что Петров хотел оказаться на одной линии со мной и Приблудным – осторожно и медленно, чтобы тот не заметил…

Как же он говорил? «Даже не думайте опять умереть первым»?

Нет, Женя. Вы не должны ловить мои пули и лезть не в свою очередь. У вас и так был цианистый калий, так что нечего тут…

– Эй, там, бросьте пистолет! Руки за голову, быстро!..

Я повернулся на крик: по набережной бежали помощник Ганса Васильченко и еще какой-то нервный молодой человек, оба с оружием.

А вот Приблудный, зараза, оборачиваться не стал.

– Учитель сказал, что я вас спасу!..

Все, что я успел, это подумать о направлении, в котором нужно отправиться таким прекрасным спасателям.

Потом – резкий звук выстрела, и толкнуло в грудь, скользкий парапет ушел из-под ног, и…

Удар об воду, как больно, и страшно, в глазах темнеет, и вода обжигает горло, а тяжелое пальто тянет на дно, в объятия смерти, из которых не выбраться…

… а Лидия Штайнберг, получается, будет за мной нырять?..

Миг, оцепенение отступает, и я вспоминаю, что надо грести. Ганс говорил, прежде всего нужно попытаться вынырнуть и сделать вдох. Железные нагрудники военного образца, которые он надел на нас с Женькой, будут тащить на дно, и долго плыть с ними не получится. Поэтому нужно снять их как можно быстрее. В кармане должен быть нож – если, конечно, он не валяется сейчас на дне Яузы – я должен постараться разрезать ремни.

Но сначала – вдохнуть.

Вода – зеленый туман, и я ничего не вижу, и не понятно, в какую сторону плыть, и, кажется, это паника.

Страшно.

Нельзя паниковать, нет, но я…

… я не могу дышать!..

… страшно, и горит горло, и легкие тоже, как будто снова туберкулез…

Я должен плыть, вверх, но нет сил, и, кажется, это все, больно... как больно.

Воздух обжигает лицо.

Мне удается вынырнуть, вдохнуть воздух, но пальто тянет вниз, и я не могу ни за что схватиться, потому, что везде вода, и…

…вода шумит в ушах, опять, в глазах зеленоватая муть, я тону…

…страшно, ужасно страшно…

Я захлебываюсь водой пополам с воздухом, и не понимаю, куда и как плыть, и берег так далеко, и держать голову над водой все сложнее…

– …сюда!.. плывите!.. руку!..

Знакомый голос, и жесткие пальцы хватают меня за плечо, сзади, и чьи-то руки приподнимают голову над водой, и можно вдохнуть.

Женя?

Его что, тоже скинули в Яузу?..

– Тише, не волнуйтесь!.. Вы ранены?.. Вы можете плыть?..

Паника схлынула, оставив ужасную усталость. Я больше не боялся утонуть, потому, что рядом был Женька – он плыл и тащил меня за собой, схватив за плечо. Вариант, что я могу плыть сам, он, кажется, не рассматривал.

И еще он постоянно что-то говорил!

Замолкал ненадолго, восстанавливал дыхание, но потом начинал опять. Было совершенно непонятно, как он вообще находит на это силы. Наверно, у него это было нервное.

Я попытался ответить хотя бы на один из его пятнадцати вопросов, но понял, что могу лишь кашлять, выплевывая воду. Тогда я сделал попытку освободиться от хватки соавтора, и Петров повернул голову, искоса рассматривая меня:

– Подождите, мы почти доплыли до спуска.

До спуска?..

Я совершенно не понимал, куда мы вообще плывем. Пенсне, разумеется, смыло, и я близоруко щурился, даже не пытаясь рассмотреть что-нибудь, кроме голубого неба, зеленоватой воды вокруг и Женькиного промокшего свитера.

В какой-то момент мы оказались у набережной, там, где был спуск, и ступеньки доходили до самой воды. Вместо гранита тут был обычный бетон. Петров затащил меня на ступеньки и свалился рядом, уже совершенно без сил.

Я кое-как приподнялся на дрожащих руках, и проглоченная вода вернулась обратно в Яузу в чудесной компании съеденных утром пирожков.

Петров, в мокром свитере, драных брюках и в одном носке, лежал, опираясь на локоть, и с несвойственной задумчивостью наблюдал, как меня тошнит. Но стоило мне встать на четвереньки и поползти к воде, чтобы умыться и прополоскать рот после рвоты, соавтор сел и нервно взглянул на меня.

Он словно подозревал меня в тайном желании утопиться.

А я подозревал Женьку в том, что он пытался умереть не в свою очередь!

Ну вот зачем ему было прыгать за мной? Там что, других людей не было? А если бы Женя утонул? Он хорошо плавает, но мало ли что! Неудачный прыжок, шок от холодной воды, судорога, приступ паники…

Я очень ярко представил, как Гансов помощник вытаскивает из Яузы труп Петрова, и понял, что должен обсудить это немедленно!

– Спасибо, что вытащили…– пробормотал я, стаскивая насквозь промокшее пальто. – Только вы… вы же обещали… вы сказали…

– Не беспокойтесь, Ильюша, я не планирую умереть, осчастливив этим событием пол-Москвы! – улыбнулся Женька. – А если вы хотите предъявить кому-то претензии, можете выбрать из списка: Приблудный, Распутин, Ганс Гросс и его бестолковые, ленивые подручные.

Петров принялся возмущаться в адрес помощников Ганса, которые и не почесались вылавливать меня из реки. И вообще, были заняты невесть чем!

А на меня вдруг нахлынуло осознание: мы же с ним живы. Сколько нас ни травили, сколько в нас не стреляли, сколько нас не топили, мы все еще живы! И хоронить никого не нужно, и больше никаких некрологов с фотографиями в черных рамочках, и первым никто не умрет! Мы будем спокойно жить и работать, и ждать мою жену, Марусю, и дочку, а потом еще Валю, жену Петрова, и его сыновей! И никакого больше Распутина и Приблудного!

Глядя на Женьку, мне хотелось смеяться:

– Что, прямо-таки «были заняты невесть чем»?..

– Почти, – улыбнулся Петров, – их было двое, и они всей толпой арестовывали Приблудного. А я ужасно испугался за вас и не мог ждать. Там этот помощник, Васильченко или как его, чего-то затормозил. Просто стоял и смотрел на реку, представляете?

– Растерялся, – предположил я, ощупывая ребра после несостоявшегося ранения.

Пуля не пробила нагрудник, но ощущения все равно были малоприятными. Оставалось надеяться, что обошлось одними ушибами, без переломов. Толстый свитер смягчил удар, зато одежда быстро пропиталась водой, и я чуть не утонул.

– Пенсне еще смыло, валяется где-то на дне Яузы, – пожаловался я. – Знаете, Женя, мне надоело таскать эти стекляшки, вечно то зажим разболтается, то еще чего. У меня две пары и одна постоянно в ремонте. Завтра же закажу себе нормальные очки.

– Ильюша, я вас, наверно, разочарую, но очки тоже смывает, когда в них ныряешь! – развеселился Петров.

– Все равно! Надоело.

– Ну, дело хозяйское! Вы как, пришли в себя? Пойдемте, что ли, наверх. У меня сигареты в пальто, я его наверху оставил, вместе с ботинками.

Я задумчиво сощурился, рассматривая ноги соавтора: на правой был аккуратно заштопанный носок, а левая осталась босой, и Петров задумчиво трогал ею воду. Мне хотелось надеяться, что это не потому, что он хочет продолжить купание.

– А носок вы тоже оставили?

– Нет, Ильюша, он там же, где ваше пенсне, – ухмыльнулся Петров.

– Знаете, Женя, я предлагаю еще немного посидеть тут. Если мы вдруг понадобимся, за нами спустятся – они же видели, что мы выплыли. Я не очень хочу мешать общению Ваньки Приблудного с правоохранительными органами.

Петров сел на нижнюю ступеньку бетонно-гранитного спуска и озвучил негромкие, но весьма выразительные пожелания насчет того, где он хотел бы видеть Приблудного, Распутина, цианид и «браунинг».

Я сел рядом и положил руку ему на плечо:

– Женя, я представляю, что вы почувствовали. Но все ведь в порядке, правда? Скажу вам как идиот, который едва не утонул в реке со средней глубиной полтора-два метра, все могло быть и хуже.

– Конкретно тут, у Госпитального моста, не два метра, больше, – со знанием дела возразил Петров. – Тут же были донноуглубительные работы, хотели делать из Яузы судоходную реку. Я правил статью пару недель назад, еще до той истории с…

Соавтор вдруг замолчал и повернулся ко мне с недоумением в темных глазах. Отвернулся, снова взглянул на меня, словно хотел что-то проверить, и опять отвел взгляд.

Что-то было не так.

Я снова положил руку ему на плечо, потрепал по еще не просохшему свитеру и тихо спросил:

– Женя? Все хорошо?

– Да? Как же я…

Петров смотрел мимо меня и бормотал что-то про то, как можно было не узнать сразу. Я проследил его взгляд и вздрогнул.

Кто-то спускался к нам с набережной. Без пенсне я не мог рассмотреть лицо и видел лишь длинные ноги в коричневых брюках – на мне были такие же, только мокрые. Ботинки, наверно, тоже были похожи на мои, утонувшие в Яузе – я не всматривался.

Пару секунд спустя я понял, что это помощник Ганса Василий Васильченко. А, может, и не Василий, Ганс говорил, что на самом деле его зовут по-другому. И что это самый ленивый и бестолковый товарищ во всей московской милиции, он никогда не задерживается на работе и вечно занят не пойми чем…

В опущенной руке Васильченко был черный блестящий пистолет. Вася даже не целился в нас, просто держал его дулом вниз, словно забыл дома кобуру.

Он спускался медленно, смотрел не на нас, а на реку, и, кажется, еще не понял, что его только что опознали как того самого «таксидермиста-сектанта». У нас еще был шанс сохранить это в тайне и аккуратно доложить Гансу.

Шанс был.

Вот только Женька не мог отвести глаз от брюк и ботинок Васильченко, и все бормотал, даже не мне, а себе, какой же он идиот, и как можно было не узнать раньше, и нужно было просто посмотреть с другого ракурса, снизу вверх…

Я осторожно сжал его плечо, напоминая, что нужно быстрее взять себя в руки, и Женя тут же вцепился в меня:

– Вы же видите, да? Теперь видите? Это все объясняет!..

– Тише, Женя. Я все вижу.

Бесполезно. Петров умел держать эмоции под контролем, только сегодня он и так пережил слишком много. В любой другой день мой друг, может, и глазом бы не моргнул, но сейчас это стало последней каплей.

И все это было ужасно не вовремя.

Я вспомнил, как Женя хватался за мои руки тогда, возле дома Распутина, и, задыхаясь, просил прощения за то, что испугался меня, перепутав с тем, кто пытался его душить. Как ранило его осознание, что он незаслуженно причинил мне боль и может не успеть извиниться. Каким важным это ему казалось.

Разве я имел право в чем-то его упрекнуть? Пусть даже и в том, что из-за этого нас пристрелят?

– Идите сюда. Я обниму вас. Если вы, конечно, не против.

Я не был уверен, есть ли у нас в запасе хотя бы десяток секунд. Возможно, Васильченко уже услышал достаточно и готовился вот-вот расправиться с нами.

– Ох, Иля… – Петров отпустил мою руку и устало улыбнулся, – я что-то совсем…

– Замолчите.

Я так и держал его одной рукой, а теперь обнял второй, прижал головой к своему плечу и повернулся так, чтобы Васильченко не видел его лица.

И заговорил:

– Вы в безопасности, Женя. Никто вас не тронет. Вы уже не на фронте. Вы дома, в Москве.

Петров вздрогнул, и я прижал его сильнее – так, чтобы не вздумал дергаться – после чего повторил, что бояться не надо, тут нет никаких немецких солдат, никто не стреляет и мы в Москве.

До Женьки, кажется, стало доходить. Во всяком случае, он больше не пытался вырваться. Я гладил его по спине и по голове, повторял, что он дома, и все хорошо, и ждал выстрела.

Выстрела не было.

В какой-то момент я поднял голову, осмотрелся в поисках Васильченко и обнаружил того на площадке на пару шагов выше нас. Вероломный помощник Ганса нервно крутил в руках «парабеллум» и в целом выглядел как человек, чувствующий себя крайне неловко. По счастью, бедному Женьке не пришло в голову завопить «Иля, я опознал этого урода, это тот самый, который душил меня ногой!». Все остальное, что он говорил, вполне укладывалось в картину «Петров и душевные травмы после войны».

– Тише, Женя. Вы дома, вы в безопасности, – повторил я, после чего взглянул на Васильченко в упор (настолько, насколько это было возможно без пенсне) и тихо, но твердо сказал. – Евгений Петрович скоро будет в порядке.

– Война, да? – тихо спросил Васильченко, с опаской поглядывая на моего соавтора. – Накатывает?

Я дернул плечом, оставив этот вопрос без ответа, и снова переключился на Женьку, поглаживая его, притихшего, по спине, и ласково рассказывая, что все будет хорошо.

Мне очень хотелось добавить «если нас сейчас не пристрелят», но я, разумеется, не мог себе такого позволить.

– Меня отправили посмотреть, в порядке вы или нет, – извиняющимся тоном сказал Васильченко. – Мы с реутовским участковым увидели, что вы выбрались из реки, но потом вас долго не было. Я… поеду по делам, а вы не уходите, пока Иван Федорович не возьмет объяснение. По инциденту.

Я кивнул. Васильченко удалился с таким видом, будто тоже желал оказаться подальше от нас с Петровым.

Убедившись, что он ушел, я отпустил Женьку и потрепал его по плечу.

– Я был уверен, что он все-таки нас пристрелит, – смущенно сказал Петров. – Простите, Ильюша. Не думал, что после того, как вас чуть не убили у меня на глазах, меня сможет вывести из равновесия какой-то маньяк-сектант. Или кто он там. Дохлый таксидермист.

– Даже не думайте извиняться, у вас просто накопилось! – сказал я, вставая и подбирая нагрудник с пальто. – Вы, как и я, подумали, что все позади, и забыли, что у нас еще есть маньяки. Ну, ничего, надеюсь, мы быстро закончим со всеми объяснениями и сможем отдохнуть. К тому же я рассчитываю, что Иван Федорович, или как там его, уже отправил нашего дорогого Ивана Приблудного в отделение, и тот не будет маячить перед глазами, вызывая желание дать по морде.

Женя осмотрелся, убедившись в отсутствии на горизонте маньяков, и весело посмотрел на меня:

– Подумайте, Иля, Ганс Гросс еще смеет выговаривать нам то, что мы приваживаем Ваньку Приблудного! А сам-то! Пусть только скажет еще раз, что мы недостаточно осторожны и пьем чай где попало, я сразу припомню, что у него маньяк ходит в помощниках!

Я тихо фыркнул, поднимаясь за ним, и недовольно поморщился при виде взъерошенного и немного побитого Приблудного, прикованного к парапету наручниками на радость немногочисленным прохожим. Признаться, я рассчитывал, что его уже увезли, как он сам выражается, в каталажку.

– Ваня, а где милиция? – с неподдельным интересом уточнил Женя. – А то я, знаете, вас побаиваюсь. Вы же чуть меня без соавтора не оставили.

– Они за машиной пошли, – хмуро откликнулся Приблудный, отводя взгляд.

– Вдвоем? – резко спросил я, и Ванька кивнул.

Мы с Женей посмотрели друг на друга:

– Интересно, а второй работает на маньяка или на Ганса? – спросил Петров.

– Вы знаете, меня больше интересует, кого пошел арестовывать Ганс, когда маньяк тут, у нас. И нет, я не думаю, что это Распутин, – сказал я, заметив, как вздрогнул Приблудный. – Совершенно не думаю.

***

29.08.1942

Москва, главное Управление уголовного розыска НКВД СССР

Ганс Густав Адольф Гросс

«Здравствуйте, уважаемый Ганс! Надеюсь, вы получили мое письмо. Не сомневаюсь, что вы хотели пообщаться лично, и чтобы я был в наручниках – но Господь пока меня уберег. Посему не могу написать, где я нахожусь, могу лишь сказать, что Иван Приблудный ничего об этом не знает – мы на конспиративной квартире, и сегодня я ее покидаю. Если же вышло так, что вы и вовсе не давали приказу арестовать меня, значит, я недооценил вас, за что прошу меня простить.

Я знаю, что вы подозреваете меня в создании богопротивной секты по свержению миропорядка, но, клянусь, я виноват лишь в том, что отравил Евгения Петрова, угостив его пирожными с цианидом. Только не вам меня за то судить».

Вот чего вы смеетесь, Феликс Эдмундович? Судить Распутина, вот еще. Как будто у меня в милиции мало дел. Я знаю, что это фигура речи, и данный несоциальный элемент не собирается загружать меня работой судьи, но он об этом будет распинаться еще три абзаца.

Нет, простите, письмо в руки не дам, тогда будет не интересно. И потом, я не хочу, чтобы на моих вещдоках остались ваши отпечатки.

Что значит «на бумаге отпечатки пальцев не остаются»? Еще как остаются. Проблемы только со снятием, говорю вам как криминалист с многолетним стажем. На самом деле факторов много. Зависит от сухости рук, от давности, от влажности в помещении, от бумаги – с купюры в обороте я, например, ничего не сниму. И еще важен метод изъятия отпечатков, а то бывает, что документ становится непригодным для дальнейшего использования...

Ладно. Распутин. После скромного введения о том, кто кого должен судить, он принимается расписывать свои сомнительные мотивы. Рассказывает, что заинтересовался всем этим делом после убийства царя, и тоже начал копать через своих «сторонников». Но ничего сверх того, что пишут газеты, не нашел – к счастью. Последнее, чего не хватало следствию, это конкурировать с толпой дилетантов! Представляете заголовки в газетах? «Григорий Распутин расследует убийство». Ужас!

Тем не менее, он получил какое-то представление о методах наших сектантов, и когда Приблудный рассказал ему о «череде странных случайностей», касающихся Евгения Петрова, смог заподозрить неладное.

Да, конечно, «смог заподозрить», какой проницательный. Приблудный проинформировал «Учителя» о том, что Петров – мой свидетель, еще в Ташкенте. А эти два бестолковых писателя, кстати, могли бы и рассказать следствию, что на них кирпичи с крыши падают и люди бросаются. «Мы не подумали, что это так важно, никто же не пострадал!». Тьфу!

Ладно. На самом деле, это я просчитался. Вот правда. Я же знал, что Петров и не подумает о чем-то рассказывать, если решит, что это глупо, неправдоподобно или неинтересно. А что может быть интересного в том, что в него кирпич кинули?

Ну, это вам интересно, а ему нет. У него полтора года снаряды над головой рвались и товарищи на руках умирали, а тут какие-то кирпичи и Приблудный, слегка поцарапанный арматурой. Событие, понимаете, рядовое! Я даже не стал ничего говорить – понял, что бесполезно.

Ильф да, вот он выслушал. Даже, может, и слишком много – я потом уже понял, что перегнул. Но это не отменяет того, что я мог бы и сам у них спрашивать, а не было ли каких-нибудь новых знакомств, подозрительных происшествий и летающих кирпичей.

Ладно. Не суть.

Григорий Распутин узнал о покушениях на Петрова раньше меня, сопоставил вводные, сделал вывод, что его хотят убить по общей преступной схеме, прикинул, что на организацию авиакатастрофы у них ресурсов не хватит, значит, будут устраивать черепно-мозговую травму…

И принял меры!

Ну, это Распутин так пишет. А я считаю, он просто подобрал подходящий повод для реализации своего маниакального желания отравить кого-нибудь цианидом. Потому что подсыпать яд невиновному человеку только для того, чтобы ему не проломили голову, это еще додуматься надо!

«Я пожалел Евгения Петрова и решил отдать ему собственную судьбу», вот как он пишет. Фактически это признание.

Ой, вот не надо этого, Феликс Эдмундович. Что за идиотские сантименты? У Распутина была куча других способов сорвать преступные планы насчет Евгения Петрова кроме цианидных пирожных. Ко мне бы обратился, что ли. Нет, ему просто захотелось побыть вершителем чужих судеб и удовлетворить свои тайные желания под предлогом того, что он кого-то спасает.

Распутин велел Приблудному пригласить журналистов на чай – целый абзац оправданий про то, что яд подействовал слишком сильно из-за того, что Петров не ужинал! – и подал им тарелку с пирожными.

На этом моменте Григория Ефимовича опять потянуло на театральные эффекты, так что он отравил только одно пирожное и не знал заранее, кому оно достанется.

Следите за руками: на тарелке три пирожных, одно из них отравлено. Распутин протягивает тарелку Ильфу, тот, держа за краешек, поворачивает ее к Петрову, и оба журналиста берут по пирожному. Благодаря «тонкому расчету» «мудрого старца Григория» Евгению Петровичу достается отравленное.

Ничего не смущает?

Вот что пишет Распутин (простите, но я все-таки зачитаю!):

«Вы спросите, зачем так сложно? Я мог бы сразу положить пирожные на тарелочки, но Ванька сладкоежка, и я опасался, что он соблазнится. А еще мне хотелось, чтобы Илья и Евгений сами выбрали свою судьбу. У нас было три смерти на троих, и первую выбрал Петров».

Поэтому, Феликс Эдмундович, я уверен, что аттракцион с пирожными был нужен Распутину только как элемент манипуляций. На самом деле яд был в напитке, просто кое-кому захотелось добавить в свой план театральщины. В пользу этой версии говорит то, что чай Петрову подали остывшим, и то, что Распутин вымыл за ними чашки. Но он, разумеется, ни за что не признается в этих чудесных мелочах, потому, что для полного эффекта яд должен быть подан в пирожных.

Как это зачем? Мне кажется, это очевидно. Распутину хотелось, чтобы покушение на Петрова вписывалось в общую преступную схему. В таком случае он добивается сразу двух целей: реализует свои преступные желания и «защищает» Петрова от нападения таксидермиста-сектанта.

Ирония в том, что это действительно сработало. Я склоняюсь к мысли, что убийца действительно собирался проломить Петрову височную кость, но из-за «помощи» Распутина растерялся и не довел дело до конца. С заказчиком решил посоветоваться, например.

И еще. Вы заметили, что Распутин пишет «три смерти на троих»? Ильф, Петров, кто третий? Да сам Распутин, конечно же!

На месте преступников я убил бы его одним из первых. Красиво, эффектно и полезно для дела, особенно с учетом его псевдодетективной деятельности. Просчитать несложно и защититься тоже – можно обратиться в московскую милицию, а можно подсыпать цианид кому-то другому, желательно так, чтобы об этом написали в газетах. Если убийце так важен театральный эффект, он не будет повторяться.

Но про это Григорий Ефимович, конечно, не пишет. Он все больше про «три смерти на троих» распространяется, как будто боится, что с первого раза до меня не дойдет, а еще про то, что «вынужден» отдать Ильфу с Петровым свою судьбу.

Вы, может, не помните, но у него там кроме отравления еще огнестрельное ранение и утопление в Неве. Следовательно, Ильфа с Петровым он тоже собирается застрелить и утопить – не важно, сам или силами своего подельника Ивана Приблудного. А, может, еще кого – у него нет недостатка в агентах.

И вот, что называется, «на закуску»:

«Во всем прочем, милый Ганс, я чист перед Богом и перед судом. Вам нужно искать преступника у себя под носом. Надеюсь, вы примете меры.

И да поможет нам всем Господь».

Как видите, этот недобитый актер едва ли не прямым текстом предлагает мне поучаствовать в «спасении» Ильфа и Петрова. Назначая при этом им встречу в Лефортовском парке на берегу Яузы – которая, прямо скажем, не замена Неве. Почему бы, к примеру, не позвать Ильфа с Петровым на набережную Москвы-реки?..

Я думаю, Яуза выбрана потому, что из нее проще выплыть. Распутин же у нас главный спасатель, он должен оставить нашим журналистам шанс выжить. Поэтому он и старался, намекая мне на «три смерти».

Да, конечно, я принял меры – надел на них нагрудники СН-40 военного образца, и мы вчера весь вечер тренировались их быстро снимать. Надеюсь, Приблудный не додумается стрелять в голову, и у него не окажется слишком большого калибра, чтобы пробить нагрудник. В Лефортовском парке дежурят мои сотрудники, они помогут выловить Ильфа с Петровым из Яузы и надеть на Приблудного наручники.

Должны помочь.

Так, сколько сейчас времени? Восьмой час? Они договорились встретиться в парке в семь утра, так что все уже ясно. Ну, должно быть.

Как думаете, Феликс Эдмундович, они вообще выжили? Ильф и Петров?

Ну?

Почему вы молчите?

Неужели вас совсем не интересует, почему я сижу тут, в управлении, а не бегаю с ребятами возле Яузы?

Вы же уже все поняли, правда?..

Может, для кого-то важнее спасать невинных, но я предпочитаю ловить преступников. Так получилось, что утро субботы – это самое удачное время, чтобы застать вас одного. Нам с вами никто не помешает, Феликс Эдмундович. Тем более у меня в лаборатории – без разрешения сюда никто не полезет. Приучил я, знаете, Брусникина и ребят.

А теперь поднимите руки. Я хорошо стреляю, и вы не успеете достать из кобуры табельное. Отстегивайте и кладите на стол. Только медленно, а то я все же немного нервничаю.

День, видите ли, выдался напряженным.

Отлично. Спасибо.

А теперь я пойду. Дверь изнутри не откроется, и можете не кричать – кабинет я тоже закрою, а из коридора не слышно. Проверено.

Вечером, часов в шесть, я приду и арестую вас, Феликс Эдмундович, за организацию четырех заказных убийств. Поверьте, улик у меня наберется. Не сомневайтесь.

Впрочем, вы не обязаны меня ждать. Вот здесь у меня сердечное – ну, вдруг вы решите продолжить свою замечательную традицию – а вон там другие сильнодействующие препараты. Где-то в столе была веревка, можете повеситься, если хотите. Обещаю, если вы решите вопрос сами, никто не узнает, что вы были заказчиком. Я даже могу обставить все как убийство. Как пожелаете.

Нет, Феликс Эдмундович.

Я знаю, что вы виновны.

Я впервые подумал об этом, когда вы лежали в больнице. То самое неудачное покушение само по себе наводило на определенные мысли, так еще и в тот день мы заговорили о революционном терроре. Вы даже, кажется, сами предложили такой мотив. Я знаю, что вам не очень нравится то, что наш мир крутится вокруг старого мира – и опыт революций у вас уже есть.

Ну что вы. Не стоит так на меня смотреть. Я вас хорошо изучил. Да, мы никогда об этом не говорили, но ваше мнение по этим вопросам и без того понятно. Не знаю только, представляете ли вы, как это – понимать, что единственный человек, с которым можно просто поговорить...

Не шевелитесь. Вы думаете, я не выстрелю? Зря.

Итак. У вас был мотив, и еще была прекрасная возможность получать информацию из первых рук и даже влиять на расследование, подбрасывая мне идеи. Идея про таксидермиста-сектанта – ваша, идея про Воробьева – ваша, охота за Евгением Петровым тоже началась после того, как я рассказал вам, что он может быть свидетелем. Странное совпадение, правда?..

Ах, только не надо рассказывать мне про алиби и улики. Я предложил вам таблетки вовсе не потому, что мне нечем доказывать вашу вину.

Просто это единственное, что я могу для вас сделать.