Глава 21

29.08.1942

Москва, квартира в ведомственном доме НКВД СССР на ул. Петровка

Ганс Густав Адольф Гросс

Время тянулось медленно. Я сидел у себя в квартире и ждал новостей от реутовского участкового, чтобы приступить к следующей части плана.

Неопределенность насчет Ильфа и Петрова ужасно нервировала – как и насчет Дзержинского, которого я запер в лаборатории, сопроводив это предложением покончить с собой. Разумеется, я не собирался на самом деле давать ему время до шести вечера – только три или четыре часа. И даже так я все равно рисковал: мало ли кто захочет заглянуть ко мне в кабинет, а оттуда уже можно услышать все, что происходит в лаборатории. Ну и что, что суббота, преступность себе выходных не устраивает, так что ко мне может принести кого угодно. Да хоть бы и того же Брусникина с очередным неопознанным трупом – и что, если он обнаружит у меня мертвого Дзержинского? А если живого и изрядно взбешенного тем, что я держал его под прицелом и угрожал?..

Виновного?

Невиновного?

Железный Феликс клялся, что невиновен, но что стоят клятвы под дулом пистолета? Уж я-то навидался разнообразных уголовников, наслушался, что они рассказывают, что в Австрии, что в Черновицах, что в Москве.

И все же в мыслях я постоянно возвращался к утренним событиям: Дзержинский у меня за столом, и вместо огня испанской инквизиции в его глазах непонимание и растерянность.

И тусклый отблеск моего табельного пистолета, конечно же.

«Вы ошиблись».

«Я не верю, что у вас может быть что-нибудь на меня».

«Я невиновен».

Сначала я пытался отвлечься, читал газеты, потом по десятому разу перепроверял записи в блокноте, а последний час просто ходил по квартире туда-сюда и мрачно прикидывал, не мог ли я промахнуться с Дзержинским, и не следовало ли выбрать вместо него Васильченко. Они ведь оба вели себя подозрительно – и Дзержинский, и Вася – так что я мог просто пригласить Железного Феликса сюда, налить ему коньяка, рассказать, что унылые уши моего вечно недовольного помощника слишком подозрительно торчат из этого дела, и попросить совета.

Но я еще с прошлой жизни привык верить в худшее – примерно с того момента, как мой сын Отто Гросс сошелся с Фрейдом и Юнгом, проникся идеями анархизма, подсел на опиум и принялся проповедовать полигамию. А что может быть хуже, чем заподозрить, что единственный человек, которому ты доверяешь и которого можешь назвать своим другом – убийца? Конечно, «маньяк» в помощниках это тоже не подарок, но я отмел этот вариант из-за того, что ни один вменяемый заказчик Васильченко не наймет. Лучшее, что ему можно поручить, это дело о краже велосипедов.

А что, если нет?..

Запасной план на случай ошибки у меня тоже был, и в качестве одного из основных пунктов там фигурировало «извиниться перед Дзержинским с безопасного расстояния». Я вспоминал его глаза – больные глаза инквизитора, обвиненного в пособничестве дьяволу – и думал, что просить прощения, наверно, придется из Германии или Австралии. И это еще в лучшем случае.

В худшем для этого мне придется стреляться.

Телефон зазвонил в одиннадцатом часу. Я был на кухне – решил сварить кофе. Точнее, растворить, варить настроения не было. Наверно, следовало сделать это раньше, потому, что, судя по моим ощущениям, участковый как раз этого и ждал.

Телефонный аппарат обычно устанавливали на стене возле входной двери, но я настоял, чтобы провод дотянули до кабинета – так удобнее. Так что сейчас я поставил кружку на стол, тяжело опустился в кресло и взял трубку. На проводе, как и ожидалось, был взволнованный реутовский участковый. Он сходу начал рассказывать, как кто-то кого-то сначала утопил, а потом опознал, и я устало откинулся в кресле:

– Рассказывайте по порядку. Что журналисты?..

– Наши или те, которые набежали со всех сторон, как будто им там медом намазано?..

– Наши, – перебил я, массируя виски. – Илья Ильф и Евгений Петров. Они живы?

– Живы и даже не ранены, есть не считать синяков и ушибов, – отрапортовал участковый. – В рубашке родились.

Я ощутил минутное облечение. То, что я цинично отправил журналистов на встречу с Иваном Приблудным, который совершенно точно попытается расправиться с ними по указке «великого спасателя» Григория Распутина, являло собой отдельную головную боль. Впрочем, кто сказал, что будет легко?

Зато теперь, когда я знал, что на моей совести не будет лежать смерть хотя бы этих двоих, можно было спокойно глотнуть кофе и выслушать все подробности.

– Отлично. А вот теперь рассказывайте по порядку, я слушаю. В кого из них выстрелил гражданин Овчаренко?

– В Ильфа, – коротко сказал участковый – У Приблудного был «Браунинг» небольшого калибра, пуля не пробила нагрудник. Ильф упал в реку, Петров его выловил. Все в порядке, отделались парой синяков и ушибов. Илья Арнольдович наглотался воды и кашлял, к тому же врачи не исключили заброневую травма, но, может, с таким калибром и обошлось. В общем, его оставили в больнице до завтра, мало ли что. А, и еще Ильфа едва не прибило спасательным крутом, Евгений Петрович долго на этот счет возмущался…

Я прикрыл глаза и задумчиво разгладил усы. Участковый продолжал рассказывать о нападении на Ильфа и Петрова. На месте, где Петров нырнул в Яузу, схватил товарища за шкирку и выволок на набережную, я отнял от уха трубку, прислушиваясь к тихим, но вполне определенным звукам из коридора. Слишком уж долго я работал криминалистом, чтобы не обращать на такое внимание. Только времени что-то предпринять у меня уже не оставалось.

Почти все, что я успел, это глотнуть напоследок кофе и снова послушать, что рассказывает участковый.

А рассказывал Иван Федорович о том, что я все-таки выбрал не того.

– …и вот, вы представляете, Петров опознал Васильченко, – взволнованно говорил он. – Я бы ни за что не подумал, и Евгений Петрович тоже, просто дело оказалось в правильном ракурсе. На самом деле это ведь было ожидаемо, правда? Я начал вспоминать, и все сошлось! Абсолютно все!

Я вздохнул и устало прикрыл глаза. Участие Васильченко Дзержинского исключало. Железному Феликсу просто было бы не за чем в это вмешиваться.

Петров, конечно, молодец, но что ему стоило опознать Васю чуть раньше? Наверно, мне действительно следовало надеть на подозреваемых коричневые штаны и заставить их наступать ему на горло по очереди. В порядке, так сказать, следственного эксперимента.

Тихо скрипнуло второе кресло.

Я открыл глаза, только чтобы убедиться, что информация про Васильченко уже бесполезна.

– Ганс? Ганс, вы куда-то пропали!

– Да, – спокойно сказал я в трубку, и снова прикрыл глаза, разглаживая усы. – В самом деле, это было ожидаемо.

– И что теперь делать? – нервно спросил участковый. – Мы же его упустили. Представляете, он просто сел в машину и уехал. Мы и не подумали, что его надо задерживать.

– Мы тоже не подумали, – негромко сказал я. – Не волнуйтесь, вы ни в чем не виноваты. Вы просто делали свою работу. Это я был некомпетентным идиотом.

– И что теперь делать? – повторил участковый.

Кажется, в последние пять минут этот вопрос стал действительно актуальным. А у меня всегда были проблемы с запасными планами. Все, что я мог сделать, это сохранять достоинство, а не плакаться в трубку и просить извиниться за меня перед Дзержинским, даже если мне бы и хотелось.

«Я ошибался, Феликс. Ошибался».

Впрочем, у меня больше не было времени рефлексировать. Все, что я успевал, это допить кофе.

– Вы уже ничего не сделаете, – вздохнул я, и протянул руку к чашке. – Езжайте домой. Документы только ко мне в управление завезите. На стол в кабинете положите, заберу в понедельник.

– А вы не боитесь, что Васильченко…

Я поднял глаза. Экс-помощник Васильченко сидел в кресле напротив и смотрел на меня с привычным для него унылым выражением лица. Я думал, там мелькнет хоть какая-нибудь тень радости, но Вася, очевидно, испытывал от этой встречи столько же удовольствия, что я. То есть ноль.

В руках Вася держал пистолет. Я еще в коридоре услышал, как помощник снимает его с предохранителя и досылает патрон в ствол, только возможности что-то сделать у меня не было. В самом деле, не прыгать же с шестого этажа? Это была бы самая нелепая смерть в списке маньяка.

Страшно не было. Все, что я чувствовал, это легкое раздражение из-за унылой физиономии Васи и досаду из-за собственных неверных решений. Логичных, оправданных, но от этого не менее провальных.

«Я ошибался, Феликс Эдмундович».

А за ошибки нужно платить.

– Еще я Васильченко не боялся, много чести. Работайте.

С этими словами я положил трубку на рычаг. Вася закатил глаза. Все же он не позволял себе таких жестов, пока был моим помощником.

– «Парабеллум»? Это прекрасное изделие, но не с вашим образом жизни, – сказал я, разгладив усы. – Конструкция не исключает возможность случайного выстрела при частично разобранном пистолете, если в патроннике остался боевой патрон. Смотрите, не застрелитесь, когда будете чистить.

– Ганс, вы невыносимы, – вздохнул Васильченко, откидываясь в гостевом кресле. – Это что, последняя мысль, с которой вы хотите уйти на тот свет? Про пистолеты?

– Нет, про Дзержинского, – признался я. – Я хотел бы извиниться перед ним за свои подозрения. Я был не прав.

– В аду извинитесь, – предложил Вася от щедрот. – Не сомневайтесь, вы оба там будете.

– Забавно, а я еще осуждал Евгения Петрова за то, что он хотел попросить прощения у своего соавтора, а не помогать моему расследованию. Ну, в тот день, когда его отравили. Это, оказывается, важно.

– Что за самокритика, товарищ начальник? – не выдержал Васильченко. – На откровения потянуло? Умирать не хотите?

Разумеется, я не хотел умирать, но мыслей отвлекать Васю разговорами у меня не было. Минута туда, минута сюда – какая разница? Табельное оружие я на свою голову педантично убрал в сейф, подручных предметов тоже поблизости не валялось, а Вася не выпускал парабеллум из рук и был готов выстрелить в любой момент.

­Мне было совершенно непонятно, почему он вступил в этот нелепый диалог вместо того, чтобы пристрелить меня сразу.

Маньяком он, видимо, тоже работал спустя рукава.

– Так это вас потянуло на разговоры, не меня, – хмыкнул я. – Вы могли бы уже раза три выстрелить. Но тогда, разумеется, вы бы не были собой, Василий.

Бывший помощник с раздражением закатил глаза и, наверно, в сотый раз с нашего знакомства повторил, что его зовут не «Вася», а «Александр Васильченко».

– Так в чем проблема, сходите и поменяйте имя, – сказал я, не скрывая пренебрежения. – «Вася» вам идет больше. Тем более после моего убийства вы все равно будете в розыске.

Васильченко издал очередной печальный вздох, сунул свободную руку в карман и достал оттуда упаковку таблеток:

– Спасибо что напомнили. Пейте или я вас пристрелю.

Едва ли Вася действительно рассчитывал на то, что я послушаюсь. Он даже не посмотрел, что мне нечем все это запить. Насухо, что ли, глотать? Дзержинскому я хотя бы оставил прекрасный армянский коньяк, а Васильченко обо мне так не позаботился.

– Снотворное? Вы меня разочаровываете. Я думал, вы организуете мне смерть от воспаления легких.

– Посреди августа?! – возмутился Васильченко. – Вы слишком много от меня хотите! Пейте снотворное и не выделывайтесь. Быстрая и легкая смерть.

На самом деле, устроить воспаление легких посреди лета вполне возможно, просто у моего экс-помощника плохо с фантазией. Да и с остальным тоже плохо, и хорошо только с тем, что ему везет.

А больше всего ему повезло со следователем-идиотом.

– Черта с два я выпью, Вася. Вы мне еще формалину налейте, чтобы чучело сделать.

– Вы знаете, да? – спросил Васильченко без особого удивления. – Да, я увлекаюсь таксидермией. Видите ли, с таким начальником как вы постоянно хочется кого-нибудь выпотрошить.

Слушать о любимом увлечении Васи мне не хотелось. Табельное оружие лежало в сейфе, ждать спасения было неоткуда, а кофе уже закончился. Ну и чего тянуть? На Васильченко любоваться? Да он мне и так надоел.

– Так меня застрелите или нет? Или не стреляйте, сдавайтесь, я попрошу суд о снисхождении.

– По-моему, вы уже в третий раз предлагаете вас пристрелить. Вы что, торопитесь в ад? Объясниться с Дзержинским?

Я разгладил усы:

– А что, я должен тянуть время в надежде, что кто-то придет на помощь? Может, мне еще попросить вас изложить, на кого вы работаете, и в чем заключается ваш преступный план?

– А давайте, просите, – неожиданно развеселился помощник.

Я взглянул на Васильченко с отвращением:

– Да я и сам знаю. Ваша цель это банальный террор: «в городе орудует маньяк, милиция не справляется, власти бездействуют» и так далее. У вас маленькая группа с высокопоставленным заказчиком, а еще или он сам, или один из исполнителей находился очень близко ко мне, чтобы иметь возможность, скажем так, влиять на расследование. У меня было несколько оперативных версий. Первая версия это Дзержинский, планирующий новую революцию, и его неустановленные подручные. Она не подтвердилась.

Распространяться об этом мне не хотелось. Час рефлексии насчет Железного Феликса закончился пару минут назад. А если и нет, то Васильченко это совершенно не касалось.

– Вторая версия это вы. Вы рылись в моих документах, подслушивали разговоры, подсматривали, я даже ловил вас за своим столом. Вы живете неподалеку от дома Распутина и успели бы вернуться к себе после нападения на Петрова, вы знали, что я заинтересовался профессором Воробьевым, который бальзамировал Ленина, и вам было прекрасно известно, когда я туда поеду. Лидия Штайнберг почти опознала в вас нападавшего, вы знали, что Троцкого убили ножом для колки льда, а не ледорубом, хотя все газеты по моей просьбе написали про ледоруб, вы могли видеть каждый мой шаг, убирать свидетелей, портить все и запутывать. В конце концов, у вас была возможность делать это прямо посреди рабочего дня, потому, что никто не проверял, как вы ведете расследование и куда ездите. То же самое мог делать и Дзержинский, доступ к информации у него был такой же, как и у вас, где-то даже и больше, но с вашей стороны это выравнивалось… скажем так, за счет возможностей вашего заказчика. Причем чем дольше шло расследование, тем больше нивелировалась разница.

– А как же версия, что я работаю на вашего Дзержинского? – подал голос Вася, очевидно, из чувства противоречия.

– Да нет, я прекрасно знаю, на кого вы работаете. Если исключить из уравнения Дзержинского, вашим нанимателем может быть только один человек. Только его… возможности позволяют вашей преступной ячейке сравнять шансы с министром внутренних дел. И, еще, если бы вы работали на Железного Феликса, ему бы не потребовалось подставляться, сближаясь со мной. И ваша преступная деятельность, откровенно говоря, могла проходить гораздо эффективнее. Объем информации о моих планах и действиях, кстати, у вас и Дзержинского тоже отличался. И было еще кое-что, в самом начале этой истории, но я… ладно. Будем считать, что вам повезло. Если бы я не позволил эмоциям взять верх над логикой, вы бы не целились сейчас в меня из парабеллума.

– Ну и любите же вы напускать туману, Ганс! А можно ближе к делу?

– Можно, – фыркнул я. – Вы работаете на Ивана Борисовича Канунникова, заместителя мадам Штайнберг, главы Минсмерти. Единственного оставшегося, потому, что от остальных заместителей Штайнберг он благополучно избавился перед делом. Не надо, Вася, таких удивленных глаз. Скажите, вы же не ждали три или четыре часа перед тем, как напасть на завканц? Можете не отвечать, я точно знаю, что нет, мы же опросили пол-общежития. А почему, собственно, не ждали? Потому, что вы знали, что она задержалась на смене. Иван Борисович вам сообщил. Вторая зацепка это Евгений Петров. Это сейчас нам понятно, кто это, а тогда мадам Штайнберг решила, что Петровых в Москве полно, и велела милиции искать автора «Двенадцати стульев». Про то, что их двое, она то ли не знала, то ли забыла.

– Ну и что из того?

– А то, что вы сразу начали охоту за Петровым. Я два дня допрашивал Ильфа, и логично было устранить его, как вы устранили профессора Воробьева. Только Ильфа никто и пальцем не тронул, потому, что Иван Борисович точно знал, кто из соавторов общался со Штайнберг и представляет опасность.

– А ведь мы это обсуждали, – вздохнул Васильченко. – Я сам был против, не хотел лишних жертв. И Петрова мой начальник то записывал, то вычеркивал. А будь возможность все переиграть, я бы с Ильфа как раз и начал. Столько всего испортилось из-за того, что он путался у нас под ногами.

Я усмехнулся в усы, рассматривая философствующего экс-помощника. Симпатии к нему у меня не прибавилось. Да и с чего бы? Сейчас, практически в патовой ситуации, зная, что его уже опознали и будут искать, он думал только о том, в какой последовательности ему убивать!

В рабочее время, кстати, он такого энтузиазма не проявлял. Бесед со мной тоже не вел, а вместо разговоров на отвлеченные темы предпочитал ныть о том, как ему надоело работать.

Так с какой это радости он вдруг так разговорился?..

– Василий, все испортилось из-за того, что товарищ Канунников решил нанять вас, а не нормального маньяка, – заявил я. – Я вижу, что вам не интересны мои рассуждения, и вы просто тянете время. Ждете Ивана Борисовича? А вы вообще уверены, что он будет так подставля?..

Я замолчал, услышав стук в дверь – в самом деле, как по заказу.

– Ну, наконец-то. Да, вы правы, я тянул время, – сказал Васильченко, поднимаясь с кресла. – И вы, кстати, тоже. Думаете, я не заметил? А сейчас вы откроете дверь, и мы посмотрим, чьи там: мои или ваши. Имейте в виду, если там ваши, и они заподозрят неладное, я сначала выстрелю вам в живот, чтобы вы мучились перед смертью, как Пушкин, а потом пристрелю тех, кто к вам пришел. Так что будем надеяться, что это Иван Борисович, который пришел обеспечить вам интересную смерть.

Я кивнул, медленно встал с поднятыми руками, обошел стол, и Вася приставил пистолет к моему боку.

Пока мы шли до двери, у меня было время подумать, что делать дальше – и я бездарно потратил его на рефлексию.

– Думаю, это все же к вам. Насчет последней просьбы вы знаете.

– Я не собираюсь просить за вас прощения у Дзержинского, унесите это с собой куда вы там попадете, – вполголоса огрызнулся бывший помощник.

Я пожал плечами, не собираясь унижаться, повернул ключ в замке и толкнул дверь.

***

29.08.1942

Москва, Квартира в ведомственном доме НКВД СССР на ул. Петровка

А. Васильченко

Дверь в квартире открывается наружу, в подъезд, и это не очень удобно. Мне приходится конвоировать Ганса, уперев ему в бок парабеллум, и следить, чтобы усатый фриц ничего не выкинул. А он может. Хуже него только другое начальство, которое он так несвоевременно вычислил.

Только надежды на то, что это самое начальство как раз стоит за дверью, чтобы помочь мне расправиться с Гансом, исчезают с каждой секундой. У нас был канал связи через записки, я описал ситуацию и оставил в заранее условленном месте, но…

Но.

Ганс чуть-чуть приоткрывает дверь, заглядывает в щелочку:

– Что вы тут делаете?..

Задерживаю дыхание, прислушиваясь. Ганс бы не удивлялся, окажись за дверью мой дорогой заказчик. Так что ничего хорошего я не жду.

Прогноз оправдывается – я, кажется, слышу голос Евгения Петрова:

– Открывайте, Ганс!

Ловлю на себе вопросительный взгляд усатого криминалиста. Киваю. Пусть открывает. Убираю пистолет от его бока и на секунду позволяю себя помечтать, что это галлюцинация.

Нет. Стоит, падла, на лестничной клетке, моргает. Спокойный такой, безоружный, без пальто даже, а под свитером защитный нагрудник не спрячешь. В глазах нет страха, только усталость, и я почти читаю «как же мне надоели эти маньяки».

Вот что нужно этой сволочи? Что?! Он преследует меня, да? Ну, почему я не пристрелил его на набережной Яузы?!

Пару часов назад я мог убить его вместе с соавтором. Может, это и стоило сделать, не знаю. Я растерялся. Сначала когда Ильф упал в реку и Петров полез его доставать, а потом когда я подошел посмотреть, как там они.

Ильф тогда его гладил, успокаивал, как ребенка, а на меня смотрел так, будто я стал свидетелем чего-то глубоко личного. И от всей этой сцены мне стало стыдно и немного жутко.

Я мог застрелить журналистов еще тогда, но вместо этого предпочел уйти. Но кто же знал, что Петрова принесет к Гансу?!

– Товарищ Васильченко… – тихо говорит журналист, когда я открываю дверь.

Он не заходит в квартиру, просто стоит на пустой, залитой солнечным светом лестничной клетке с поднятыми руками и смотрит на нас с Гансом. И в этом его спокойствии есть что-то до невозможности странное. Ну, кроме того, как можно было купиться на этот дешевый цирк возле Яузы.

– Ну чего вы опять лезете, а? – не выдерживаю я. – Все-таки хотите, чтобы я вас пристрелил?

– Простите, но вы не сможете, – с усталой улыбкой отвечает Петров. – Это не вписывается в вашу схему.

Какого черта! Перехватываю Ганса за шиворот, перевожу парабеллум на журналиста:

– Вы попрощались с соавтором?

Петров опускает глаза, и я невольно следую за его взглядом… напряженно молчащий Ганс, лестничная клетка, солнечные лучи сквозь окно, тени…

Проклятье! Тени!

Стреляю, но Ганс хватает меня под руку, сбивая прицел, Петров бросается в сторону, крики, кто-то дергает дверь, еще выстрел, вниз…

– Стоять!..

Петрову удалось ускользнуть, откатиться куда-то на лестничную площадку и залечь там, а Гансу нет, я успел схватить его за руку, прижать парабеллум к ребрам и закрыться его телом.

От Железного Феликса.

Между прочим, он мог меня подстрелить, когда выскочил из-за двери, но нет, пуля прошла поверх головы. Зато теперь пистолет направлен мне в лицо, и рука у Дзержинского не дрогнет.

А вот Ганс стоит, шатаясь, скрипит зубами и временами чуть заваливается на меня. Кажется, я ему ногу прострелил. Хотя, судя по виду и тому, что он в принципе может стоять, пуля прошла по касательной, содрав кожу. Или он просто хорошо держится. Так или иначе, теперь возможности для маневра у него ограничены.

Как, впрочем, и у меня.

– Бросайте оружие, – предлагает Дзержинский. – Обещаю снисхождение.

Не знаю, что он имеет в виду под «снисхождением». Наверно, уменьшить срок в два раза, если я брошу оружие и еще сдам заказчика.

– Черта с два. Это вы бросайте. Или убью Ганса, я давно об этом мечтаю. Ночами.

Феликс Эдмундович улыбается в усы, и на его улыбку страшно смотреть.

– Сегодня утром товарищ Ганс Гросс обвинил меня в четырех убийствах и предложил покончить с собой. Когда я отказался, он запер меня у себя в кабинете, угрожая оружием. Так что, товарищ Васильченко, не думайте, что сможете меня шантажировать.

Конечно, «не думайте», только Дзержинский, похоже, примчался сюда раньше штурмовой группы, да еще и Петрова с собой захватил, чтобы тот отвлекал внимание. Успешно, кстати, отвлек, этого у него не отнять.

– Простите меня. Я ошибся, – хрипло говорит Ганс. – Это из уважения.

Да, конечно. Он же хотел извиниться. Сентиментальные все такие, просто ужас. Даже на лице у легендарного чекиста что-то на секунду мелькнуло.

Только направленный на меня пистолет все равно ни на миллиметр не сдвинулся.

– Я выбирал между вами и Васей, и решил, что Васе это не потянуть, – продолжает объяснять Ганс, причем в своем обычном высокомерном тоне и как будто меня тут нет. – Его потолок это кража велосипедов.

– Замолчите!

Ганс затыкается, зато почему-то начинает говорить Петров: спокойным и мягким голосом рассказывает, что не нужно принимать поспешных решений. Я понял, где он: лежит на лестничной площадке пролетом ниже и слушает, что происходит. И если мой второй начальник таки соизволит прийти на помощь, он непременно наткнется на Петрова.

Вот только мне сейчас все больше и больше кажется, что Ганс прав, и Иван Борисович не придет. Наверно, верить ему в принципе было наивно. Впрочем, меня извиняет то, что он был потрясающе убедителен в своих написанных на листочках схемах и планах.

Раз так… Ганс или Петров? Кто составит мне компанию в аду? Петров дальше, но проблем от него было больше. Можно сказать, именно с его появления у нас и начались неудачи, до этого все шло как по маслу. Но он ничего не портил сознательно, просто путался под ногами.

А вот Ганс Гросс…

Я решил.

Только надо в комнату, а то Дзержинский выстрелит мне в голову, как только что-нибудь заподозрит – решимости у него точно хватит. А мне бы хотелось, чтобы он стал следующим после Ганса, и не просто пристрелил меня и поехал арестовывать Ивана Борисовича.

Может, он все-таки появится?

Нет?

Осторожно отступаю, продолжая тянуть Ганса за собой. Тот молчаливый и вялый, то и дело теряет равновесие, заваливаясь на сторону, а штанина пропитывается кровью – кажется, дело серьезнее, чем я подумал.

Думаю, что какая разница – результат будет один – но в какой-то момент Ганс теряет сознание и падает. Рефлекторно пытаюсь подхватить, но бесчувственное тело сползает на пол…

Толчок в грудь, резкая боль – и выстрел. Звук почему-то дошел с опозданием, а еще я вижу Дзержинского, опускающего дымящийся пистолет, и…

Как же больно.

«Комнату заволакивает туманом, и нет больше ни Ганса, ни Железного Феликса, только недовольный начальник.

Тот, который Иван Борисович.

И он почему-то держит меня за руку. И еще, что это тут валяется на полу? Это что… я?..

– Ага, – говорю я. – Вот так вы соблюдаете договоренности, да? «Езжай к Гансу и жди меня», да? Вы на работе, значит, вы и не собирались меня вытаскивать?

– Так получилось, – отмахивается начальник. – Зато теперь ты знаешь, кем я работаю. Ну что, пойдем. Надеюсь, ты не рассчитываешь на рай после всех эти убийств?

Нет, ну прекрасно – этот тип еще и шутить изволит! Ну ничего, мне тоже есть, чем ответить. Пусть теперь он понервничает.

– Кстати, а вам известно, откуда я знаю, кто вы, Иван Борисович? Точнее, от кого?

Вот тут этот хмырь отпускает мою руку:

– Проклятый фриц! Ну что тебе стоило убить эту сволочь и не доводить до такого?! –какое-то время он привычно орет, но потом успокаивается и уточняет по делу. – А ты обратил внимание, он собрал какие-нибудь улики или ограничился подозрениями?..

– А вот отведете меня и проверите, – ехидно говорю я. – Сколько времени это занимает? Три часа? Как думаете, Ганс успеет подготовить группу захвата?

Начальство опускает голову, изучая свою планшетку с листом бумаги – словно что-то прикидывает. Я спешу порадовать эту вероломную сволочь информацией о том, что о причастности зама Лидии Штайнберг знает не только Ганс, который не меньше получаса рассказывал мне, что и как, но и Евгений Петров с Феликсом Дзержинским.

И если Ганса мне повезло подстрелить, то Железный Феликс точно был цел и невредим. А Евгений Петров это вообще что-то неубиваемое.

– Это не он «неубиваемое», – поднимает голову начальник. – Это ты «тупое». Ну ладно, я не могу ждать три часа. Сейчас я верну тебя в тело.

– Но меня же….

– Рана не смертельна. В реестре записано, что причина смерти это шоковое состояние. Знаешь, это не отрезанная голова, и никто ничего не заподозрит. Ты, скорее всего, ничего не запомнишь. Просто на всякий случай: не думай, что я просто сбежал. Однажды я вернусь и доведу дело до конца. И мне потребуется таксидермист.

Начальство брезгливо кривится, толкает меня рукой в грудь, и я поскальзываюсь, падаю вниз, в туман…»

– Вы еще и в сознании? – надо мной склонился Петров, весь в крови. – Не волнуйтесь, вам сейчас помогут. Врачи уже едут. Хотя, если честно, я думал, что все, можно не торопиться.

Прищуриваюсь. Усатое окровавленное лицо Ганса Гросса, бледного от потери крови, раскрытый чемоданчик в руках Дзержинского, а реутовский участковый рассказывает что-то про лечение шоковых состояний в Советской армии. Вроде.

Не знаю. Не могу сосредоточиться. Больно.

Дышать тоже больно. Мне пробили легкое? Или нет?

– Василий, не надо разговаривать. Вам еще лечиться и показания давать.

Ганс не прав: я чувствую, что сказать надо. Хотя бы два слова. Кажется, я видел или слышал… что-то. Не могу вспомнить, почему это важно, боль мешает сосредоточиться.

Но важно.

– Он… вернется…