Глава 9

После занятий я неожиданно для себя самой застряла у зеркала дольше обычного.

Началось всё безобидно — просто решила переодеться в новое платье. Ничего особенного, довольно скромное, разве что фасон посимпатичнее… Потом заметила, что волосы растрепались, и взялась за расческу. А закончилось всё тем, что я стояла перед зеркалом с пуховкой в руках, припудривая нос, и губы к этому времени были уже накрашены.

Синти, разумеется, не могла пропустить такое редкое в нашей комнате событие.

— Так-так-так, — протянула она, облокотившись на спинку кровати и разглядывая меня с плохо скрываемым восторгом. — И куда это мы собрались? Неужели свидание? Быть того не может — неужели нашелся удивительный парень, способный отвлечь Лейси Кэрролл от учебников? Кто же он? Ты должна мне все рассказать!

— Нет, никакого парня, никакого свидания, — ответила я, пряча пуховку в ящик. — Я просто иду готовить доклад.

Веселье на лице Синти как-то разом померкло. Она посмотрела на меня уже без всякой насмешки — скорее с той настороженностью, с какой смотрят на человека, которому вот-вот придется сообщить неприятную новость.

— Что случилось? —.

Вместо ответа Синти молча выудила из-под подушки свежий номер «Сплетника» и протянула мне. Я пробежала глазами по строчкам, прочитала вслух:

— «Триша Вайтстоун бросила оскорбления в лицо Кристиану Вейну, но стоило ли так неосмотрительно демонстрировать пренебрежение представителю старинного некромантского рода?»

«Наследник Андрахарского герцогства поставил тысячу золотых, что до конференции переспит с сокурсницей-недотрогой»

Подняла удивленный взгляд на соседку:

— И что все это должно значить?

— Да ты дальше читай!

И я прочитала. С каждым словом лицо начинало гореть — от возмущения, разумеется.

«Грей Элмерз, чтобы подготовиться к конференции, обзавелся простушкой, готовой делать за него всю работу, пока сам он веселится на вечеринках. Это сейчас называется «совместная работа». Умнице Кэрролл не помешало бы сохранять голову на плечах. Впрочем, возможно этот совет запоздал, ее успели застукать её в его комнате при весьма сомнительных обстоятельствах».

— Это всё неправда… — начала я.

— Сплетник всегда пишет правду, — напомнила мне Синти. — Он может по-своему интерпретировать события, но никогда не врет!

Ну да. Фактически все было правдой. У нас с Элмерзом один доклад на двоих, он действительно был на вечеринке и меня в самом деле застукали в его комнате, а обстоятельства были более чем сомнительные. Но все же совершенно не так!

— Ты главное, им не увлекайся… Ну, по-настоящему. Что если он и правда просто использует тебя?

— Он вовсе не такой, каким его все считают. Он отнесся к работе серьёзно, он…

Я осеклась на середине фразы, потому что вдруг отчетливо услышала себя со стороны. «Он не такой, как все думают». Сколько раз я сама закатывала глаза, слушая подобное от глупеньких первокурсниц, потерявших голову из-за очередного самовлюбленного красавчика? Сколько раз мысленно жалела их, уверенная, что уж со мной точно такого не произойдёт?

Но ведь Элмерз действительно был другим. Да, ловелас — во всяком случае, так о нём говорили все, кому не лень, — но к нашей совместной работе он отнесся так, как я никогда бы от него не ожидала: вдумчиво, внимательно, разобравшись в теме куда лучше, чем можно было предположить.

Да даже лучше, чем я!

Синти посмотрела на меня долгим взглядом — и в этом взгляде промелькнуло что-то, похожее на жалость?

Неужели она решила, что я влюбилась в Элмерза, и поэтому готова писать за него весь доклад просто так, по доброй воле? Что за чушь! Во-первых это было распоряжение профессора, а во-вторых…

— И вовсе он мне не нравится! С чего бы вдруг ему мне нравиться!

Синти только покачала головой.

Ну да. Новое платье и помада на губах явно свидетельствовали не в мою пользу… А я ведь просто задумалась!

— Просто будь осторожна, — сказала она наконец. — Ладно?

* * *

Кажется, я начинала захаживать в мужское общежитие как к себе домой. На этот раз я даже приветливо поздоровалась с усатым комендантом, а тот в ответ лишь степенно кивнул, будто моё присутствие здесь давно стало для него делом привычным. Кое-кто из студентов, попавшихся навстречу в холле, смотрел на меня с нескрываемым интересом, кто-то приглушенно зашептался, и я не могла с уверенностью сказать, что послужило причиной — то ли свежий выпуск «Сплетника», уже наверняка облетевший всю академию, то ли моя неудавшаяся попытка ограбления, свидетели которой тут явно имелись.

Я поднялась на третий этаж уже знакомой дорогой и, свернув в коридор, резко остановилась.

Элмерза стоял у двери в комнату и он был не один. Его собеседника я узнала легко, хоть никогда раньше не видела — фамильное сходство было очевидно. Только черты чуть тяжелее, чуть жёстче, будто годы стерли с этого лица всякую мягкость, да фигура крупнее и внушительнее.

Он говорил — негромко, но с такой ледяной интонацией, что даже на расстоянии в несколько шагов мне стало не по себе, я почувствовала, что замерзаю.

— …несерьезный, безответственный, только вечеринки на уме. И вот, наконец, взялся хоть за что-то похожее на настоящее дело — за научную работу, — и что же выясняется? Даже тут умудрился сжульничать. Работаешь вместе с девчонкой-отличницей, присваиваешь себе чужие заслуги, лишь бы не напрягаться самому.

Я замерла в тени коридора, чувствуя, как внутри разгорается уже знакомое сегодня возмущение. Сначала «Сплетник» со своей мерзкой заметкой, теперь ещё и родной отец, повторяющий, по сути, то же самое!

Грей молчал. Не оправдывался, не спорил — просто стоял, глядя в пол с каменным лицом, и это почему-то задело меня сильнее, чем сами слова отца.

Не раздумывая больше ни секунды, я вышла из тени.

— Вы не правы, — сказала я твёрдо. — Все совершенно не так!

Отец и сын одновременно повернулись в мою сторону — и на лицах отразилось совершенно одинаковое изумление.

— Вы несправедливы, — сказала я, глядя прямо на Элмерза-старшего, и голос мой звучал куда увереннее, чем я сама от себя ожидала. — Мы работаем над докладом на равных. Его вклад важен, и говорить, что он просто примазывается к чужому результату, — значит вообще не понимать, что происходит!

Элмерз-старший медленно повернул голову в мою сторону — ровно настолько, чтобы увидеть меня, так смотрят не на равного собеседника, а на предмет обстановки, который неожиданно позволил себе заговорить.

Он не ответил мне ни словом и перевёл взгляд на сына.

— Даже этого не смог сделать сам, — произнёс он с презрением. — Даже тут тебе понадобилось заступничество девчонки!

Он больше ничего не добавил. Развернулся и зашагал прочь по коридору.

Я взглянула на Грея — и не узнала его. Ни следа привычной насмешливости на лице, ни тени высокомерия — оно вдруг стало совершенно неподвижным, будто застывшим. Взгляд был устремлён в пустоту перед собой, будто он всё ещё слышал эти обидные слова, снова и снова, а пальцы, вцепившиеся в дверную ручку, побелели от напряжения.

Он толкнул дверь и вошёл в комнату, не оглянувшись.

Я замерла в коридоре, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Оставить всё как есть, недосказанным, было решительно невыносимо, и я, помедлив ровно секунду, шагнула следом за ним, прикрыв за собой дверь.

— Наверное, мне не стоило вмешиваться, — сказала я.

Он развернулся так резко, что я не успела ни отступить, ни договорить хоть что-то ещё. В следующее мгновение моя спина уперлась в стену, а он оказался прямо передо мной — так близко, что я различала каждую морщинку на переносице, каждую тень от ресниц. Листки, которые я всё ещё сжимала в руках, выскользнули из пальцев и разлетелись по полу.

— Не стоило, — процедил он, и в глазах у него полыхал настоящий гнев.

Я перевела дух, чувствуя, как воздух между нами становится густым, почти осязаемым. Его дыхание касалось моей щеки — горячее, обжигающее — и от этой близости внутри стало как-то странно: одновременно страшно и почему-то сладко, будто я стояла на самом краю обрыва…

Лицо его вдруг переменилось. Ярость, ещё секунду назад искажавшая черты, стремительно отступала, уступая место чему-то совсем иному — тяжелому, тёмному, куда более опасному в своей тишине. Зрачки расширились почти до самого края радужки, взгляд соскользнул с моих глаз на губы и замер там на одно долгое мгновение.

А потом он поцеловал меня.

Я не сразу поняла, что произошло. Тело среагировало раньше разума — дыхание перехватило, я замерла. Он целовал жёстко, почти требовательно, и в этом было что-то от той же ярости, с которой он минуту назад цедил слова.

Несколько долгих мгновения стояла, оглушенная, а потом неожиданно даже для меня само губы дрогнули — и этого оказалось достаточно: он расценил это движение как ответ, притянул меня ещё ближе, и я, вместо того чтобы отшатнуться, качнулась ему навстречу.

Дальше уже не было ни мыслей, ни решений — только ощущения, идущие одно за другим быстрее, чем я успевала их осмыслить: тепло его рук сквозь тонкую ткань, чужое дыхание, смешавшееся с моим. Сколько это длилось, я не знаю.

Когда он отстранился — так же внезапно, как начал, — мир вернулся не сразу. Сначала звук: где-то за окном перекликались студенты. Потом свет — тусклый, вечерний, льющийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. И только затем — ясность, обрушившаяся разом, будто ведро холодной воды.

Что я делаю?

Я пришла сюда совершенно не для этого. И я не собиралась…

Боги, что я наделала.

Я отшатнулась, не глядя ему в глаза, пробормотала что-то невнятное — то ли извинение, то ли вовсе бессмыслицу — и бросилась к двери. Пронеслась по коридору, слетела вниз по лестнице, и только оказавшись на улице, в прохладном вечернем воздухе, наконец остановилась, хватая ртом воздух.

И только когда вернулась в свою комнату, поняла — и мои практические наработки, и с таким трудом написанная теория — все это осталось у Элмерза. У меня вообще нет доклада.