27
Я снова откидываюсь на подушки. Дыхание сбилось. Чувствую, как рука Анны в моей ладони слегка дрожит. Понимаю, что втянул ее в этот дерьмовый боевик.
– Все будет нормально, док, – тихо говорю, поглаживая ее пальцы. – Теперь я проснулся.
Отпускать ее руку не хочется. Как будто лишиться единственного якоря в этом пропахшем лекарствами мире. Но мне нужен телефон.
– Где мой сотовый? – спрашиваю, приподнимая голову. – Он не разряжен?
Анна кивает, мягко высвобождая пальцы.
– Сейчас посмотрю.
Она идет к тумбочке, потом к креслу, где лежат мои вещи. Двигается плавно, тихо. Я наблюдаю за ней, и эта картинка успокаивает лучше любого обезболивающего.
Док находит аппарат, смотрит.
– Тридцать процентов осталось, – говорит, подходя ближе.
– Пойдет. Дайте его мне.
Беру телефон. Пальцы слушаются плохо, но нужный контакт нахожу быстро.
Анна замирает рядом, в глазах – нерешительность.
– Мне выйти? – спрашивает она шепотом.
Я усмехаюсь.
– Ещё не хватало, – киваю ей на кушетку в углу.
Она послушно отходит и опускается на мягкую поверхность. Вымоталась…
Я нажимаю вызов. Трубку снимают почти мгновенно. Никаких «алло» или «слушаю».
– Ты ещё в Питере?
– Да, – голос Антона звучит ровно.
– Приезжай прямо сейчас. Поговорим.
– Ладно. Буду в течение часа.
Я отключаюсь.
Пусть все вокруг думают, что мы – два сына одного отца, которые в лучшем случае относятся друг к другу с равнодушием.
Для мира я – первенец по факту, а Антон – старший наследник от женщины, с которой отец прожил всю жизнь.
В детстве я ненавидел саму мысль о его существовании. Антон, в свою очередь, долго не мог переварить, что он на самом деле не первый.
Мы не дружили. Вообще старались не пересекаться, пока жизнь не долбанула по нам обоим.
Именно я вытащил его, когда статус «золотого мальчика» чуть не закопал его заживо. Я помог ему, когда он решил стать самостоятельным хищником.
Антон – не просто топ–менеджер, как думают многие. Он – паук в центре огромной цифровой сети.
Его айти–империя – это не просто софт и коды, это информация. Он владеет данными, до которых даже спецслужбы не всегда могут дотянуться.
Он – моя тайная страховка, и придет по первому зову.
Хотя я никогда не злоупотребляю его лояльностью…
Протягиваю трубку Анне. Она берет ее, задевая мои пальцы своими, и смотрит на меня внимательно.
– Больше никому не хотите позвонить? – спрашивает тихо.
Я смотрю ей прямо в глаза.
– Нет, – качаю головой, – другим братьям о моем здоровье расскажет Марианна.
А тот человек, в ком я нуждаюсь больше всего, уже здесь. Передо мной.
* * *
Анна
Зачем я это спросила?
Слова сорвались с губ раньше, чем я успела их обдумать. Прозвучало бестактно…
Его матери нет в живых. С младшими братьями он почти не общается – о его состоянии им сообщит Мари.
Антон и так уже едет сюда.
Но если быть до конца честной с самой собой… я спросила не просто так.
Мне захотелось узнать, есть ли кто–то ещё.
Женщина…
Бывшая жена, с которой общие дети? Или нынешняя любовница, которую он тщательно скрывает от мира, но к которой тянется в моменты слабости?
Какая–то глубокая теплая связь…
Но как тогда быть с тем, что происходит между нами?
Я ведь вижу, как он намеренно ломает границы. Переходит на «ты», пробует на вкус мое имя в ласковом варианте.
Его потребность постоянно касаться меня, держать за руку, чувствовать рядом…
В этом нет ни капли принуждения. Я позволяю, потому что каждое его движение находит во мне отклик.
Его желания взаимны, и отрицать это просто бессмысленно.
Артур возвращает мне телефон. Его взгляд спокойный, он словно прочитал все мои метания и дал на них немой ответ.
Я забираю аппарат.
– Вы голодны? – спрашиваю, пытаясь вернуть беседу в безопасное русло.
– Пока не знаю, – он прикрывает глаза, его голос все ещё звучит глухо. – Может быть, позже. Скоро будет Антон.
– Может, воды?
– Вот это не помешало бы.
Я отхожу к небольшому столику в углу палаты. Здесь типа кухонной зоны: чайник, посуда, запас воды.
Беру бутылочку без газа, открываю крышку.
В голове мелькает непрошеная мысль: то, что я сейчас делаю – это ведь не работа реабилитолога. Это обязанности медсестры, сиделки… или женщины, которая ухаживает за своим мужчиной.
В договоре мы прописали пункт о «полном сопровождении», так что формально я чиста. Но если отбросить бумаги…
Если говорить о женщине, которая испытывает искреннюю нежность к этому порой невыносимому, властному и сейчас такому уязвимому человеку, то да. Кажется, я именно там, где и должна быть.
Смаргиваю эти мысли, пытаясь загнать их поглубже, и возвращаюсь к кровати.
Подаю воду и вдруг натыкаюсь на его взгляд. Артур смотрит на меня в упор – внимательно, изучающе. Будто видит меня насквозь.
– О чем задумались, Анечка?
От этого «Анечка» у меня по коже пробегает предсказуемая дрожь.
– Думаю о сегодняшнем дне…
– Что сказал Давыдов? – Артур ловит мой взгляд.
– Операция прошла хорошо, в штатном режиме, – я слегка поправляю край его простыни. – Он всем доволен, теперь дело за реабилитацией.
– Значит, я скоро выйду отсюда, – это звучит как утверждение, а не вопрос.
– Не раньше, чем через неделю, – я на мгновение мешкаю. – Или вы считаете, здесь опасно оставаться?
– Нет, здесь теперь наиболее безопасно, – он криво усмехается. – Сюда они уже вряд ли сунутся второй раз. Но я не хочу торчать здесь сверх нормы, – продолжает он. – И держать тут вас. Кстати, вам выделили какую–то комнату?
Я киваю на вторую дверь в палате, которая ведет не в коридор, а в соседнее помещение.
– У меня комната смежная с вами, – не удерживаюсь от легкой усмешки. – По нашей «доброй традиции».
Артур хмыкает.
– Ну, не такая уж и добрая…. Две спальни.
Боже.
Чтобы отвлечься от неловкости, я задаю вопрос:
– Вас... часто пытаются убить? Или это впервые?
Он морщится, пытаясь устроиться на боку поудобнее.
– За последние годы в первый раз. Долгое время я жил спокойно, ко мне никто не совался.
– А раньше? – тихо уточняю.
– Бывало… – он смотрит в потолок. – Где–то в районе тридцати, когда я раскрутился в бизнесе и вышел из–под крыла отца. Стал самостоятельным. Одиночкой.
Я хочу спросить про его семью. Но замираю.
– Ну же, Анна. Вы хотите спросить что–то ещё, – он снова читает меня, как открытую книгу.