Глава девятая
Разврат-то существовал, но он прятался, его стыдились, блудниц побивали каменьями, а нынешняя блудница ходит гордо и открыто.
В ночь на среду Василию Оттовичу не спалось. Сей факт можно счесть примечательным уже потому, что обычно его идеально вышколенный организм подобных вольностей себе не позволял. Стоило Фальку положить голову на подушку и закрыть глаза, как можно было бы по часам отмерить пять минут, после которых мерное дыхание доктора превращалось в легкое сопение, поза – расслаблялась, а разум преспокойно переправлялся в царство Морфея.
Не в этот раз.
Василий Оттович бессонно ворочался на кровати (которая по такому случаю завела привычку раздражающе скрипеть, чего ранее за ней не наблюдалось). В те краткие минуты забытья, которые давались Фальку, его посещали кошмары. Вот мертвая генеральша встает с пола и указывает перстом в окно: «Смотрите, Василий Оттович, серый монах пришел за мной!» Вот инженер Платонов стоит на эшафоте с накинутой на шею петлей и грустно говорит: «Моя судьба была в ваших руках, доктор». А потом Василий Оттович видел со стороны, как он сам взбирается со свечой в руке в комнатку на вершине башни, выглядывает в ночной мрак – и видит фигуру монаха, безмолвно наблюдающую за ним с мостика, перекинутого через ручей в глубине участка.
Уснуть ему удалось только на рассвете – и то, можно сказать, с чужой помощью. Ибо в последнем по очередности горячечном сне увидел он Лидию Шевалдину в белом летнем платье, выходящую из реки и садящуюся рядом с ним на клетчатый плед:
– Василий Оттович, бедненький, вам надо спать… – говорит она и целует его в лоб.
После этого Фальк спал без сновидений до десяти часов утра.
Неудивительно, что утренний кофей он пил на веранде в наисквернейшем расположении духа. Под горячую руку Василия Оттовича попалось письмо от очередного дальнего родственника, интересующегося, нет ли у доктора возможности разместить его с семейством на своей даче. Подобные родичи служили бичом любого дачевладельца – да и просто бедняг, которые летние домики только снимали. Эта саранча налетала практически без предупреждения, занимая все комнаты, съедая все запасы, вытаптывая все цветы, наполняя окрестности мерзким смехом и детскими криками. Испортив отдых одному страдальцу, сия мамаева орда просто перемещалась в следующий дачный поселок, где жил очередной брат-сват-кузен-деверь-внучатый племянник-друг-приятель-мимолетный знакомый – словом, очередная жертва.
Василий Оттович был не таков. Пользуясь своей врачебной репутацией, на подобные просьбы он отвечал вежливо, даже радушно – конечно, он с удовольствием примет дорогого кузена-деверя-внучатого племянника (нужное подчеркнуть), ведь ему стало невероятно одиноко и тяжко на даче в ту нелегкую годину, когда в Зеленом луге свирепствует эпидемия холеры (или иной опасной заразы), уже унесшая несколько десятков жизней. К тому же Фальку позарез требуются помощники в домашнем лазарете, где лежат особо заразные больные. Конечно же, после подобных приглашений желающих осчастливить доктора своей компанией не находилось.
Подобным же образом Василий Оттович поступил и в этот день – правда, под влиянием мрачного настроения число потенциальных жертв он завысил в несколько раз, установив новый рекорд. В году 1908 от Рождества Христова (по версии доктора Фалька) холера в Зеленом луге унесла пятьдесят две жизни…
На кофейном столике перед Василием Оттовичем лежал свежий номер «Зеленолужского вестника» – газета как раз выходила по средам. Был этот листок сезонным, издавался с мая по октябрь. Тираж его доходил до сотни, а печатался в типографиях столицы, откуда газету привозили в Зеленый луг первым утренним поездом. Редактором и издателем со скуки стал отставной петербуржский газетчик Шевцов, пользующийся услугами отдыхающих на дачах столичных журналистов (не мэтров, конечно, а тех, кому нужно кушать) и студентов-словесников, а потому издание выходило довольно качественным, а подчас и хлестким. Что неоднократно вызывало гнев председателя общества благоустройства Кунина – ему от писак доставалось больше всего.
В частности, Василий Оттович даже сохранил вырезку из прошлогоднего номера. Заметка называлась «Неприятное недоразумение на садовом смотре» и гласила:
«В минувшее воскресенье на ежегодном смотре клумб и аллей, устроенном Обществом благоустройства, произошел досадный конфуз с участием уважаемого председателя сего общества – Евлампия Аристарховича Кунина. Желая собственноручно продемонстрировать новый немецкий опрыскиватель против тли, Евлампий Аристархович по ошибке наполнил аппарат не раствором карболки, а домашним квасом, случайно оставленным садовником. В результате окроплению подверглись не только розы, но и присутствующие дамы, после чего на клумбе вспыхнула ссора, а одна из пострадавших отхлестала председателя веером. Сам господин Кунин впоследствии заметил, что „уроки природы всегда полезны“, и пообещал внести в протокол заседания пункт о надлежащей маркировке сосудов».
В общем, «Вестник» Фальк обычно читал с удовольствием, но в этот раз его передовица, да и большая часть номера, была посвящена убийству Шевалдиной и быстрому аресту инженера Платонова. Журналисты не стеснялись по части сгущения красок и собственных необоснованных догадок. К счастью, версия о еврейском жертвоприношении в номер не попала. «Вестник» старался следовать древней максиме «о мертвых либо хорошо, либо нечего», поэтому генеральша именовалась не иначе как «столпом дачного общества». Однако отказать себе в едких завуалированных уколах газетчики не смогли. Например, говорилось, что «в нашем поселке, пожалуй, нет того человека, которого бы не коснулся живейший интерес Веры Павловны». Или: «ее тонкое знание человеческой натуры было непревзойденным». Фалька это раздражало – в конце концов, что журналисты «Вестника», что сама Шевалдина по сути занимались одним и тем же: копались в чужом грязном белье и вытаскивали его на всеобщее обозрение.
Мысли доктора вернулись к записке, оставленной Платоновым. Она ждала своего часа в верхнем ящике его письменного стола, запертом на ключ. Адресатом оказалась Екатерина Юрьевна Красильникова – дама роковая, знойная, жена столичного присяжного поверенного, который (как и супруг ипохондрической блондинки Любимцевой) в Зеленом луге бывал редкими наездами. Фальк помнил слова Неверова о том, что Платонов и Шевалдина имели некий конфликт в связи с нелицеприятными секретами инженера. Уподобляться сплетникам он не собирался, но волей-неволей напрашивалась вполне очевидная версия: у Красильниковой и Петра Геннадьевича был роман, а генеральша о нем прознала. Достаточно ли это веская причина для убийства?
Откуда у него вообще взялись такие мысли? Фальк винил медицинскую практику, в ходе которой был вынужден несколько раз выступать медицинским экспертом по запросам столичной полиции. Видимо, от них и нахватался…
С другой стороны, между преступлениями и болезнями под определенным углом обнаруживались некоторые сходства. Василий Оттович привык иметь дело с симптомами, которые тоже могут быть двусмысленными и неоднозначными, поэтому его мозг сам собой рассматривал эти умозаключения с позиции холодного анализа. Муж Красильниковой был не последним лицом в адвокатской среде Петербурга, водился и с чиновниками различного ранга. Узнай он о романе жены, вполне мог бы устроить сопернику сложную жизнь в столице. Платонов же приезжал в Зеленый луг три года подряд – значит, средства у него имелись, но при этом снимал он все же маленькую и дешевую дачу Карамышевых – практически лачугу, одноэтажную крестьянскую избушку, даже без веранды, на самой окраине. Следовательно, не шиковал, положение шаткое. И не важно, находится ли на государственной службе или занят частным порядком – Красильников вполне мог бы постараться и оставить его без работы. А это уже, как говорят сыщики, мотив.
К тому же Василий Оттович знал и уважал урядника Сидорова. Александр Петрович ни за что не стал бы действовать, опираясь на одни только велосипедные следы. А значит, улики против инженера обнаружились, причем достаточно весомые. Возможно, Петр Геннадьевич даже виновен.
Вкрадчивый голос в голове Фалька напомнил – да, ты взял записку, но, вопреки заявлению Платонова, не давал никаких обещаний. А значит, как сказал бы более гибкий в моральном плане человек, твоя совесть формально чиста. Записка может и дальше лежать в ящике стола. Или, для уверенности, ее можно сжечь. А полиция сама со всем разберется.
Вот только моральной гибкостью Василий Оттович не обладал. Вообще. Он прекрасно знал себя и понимал, что не переданная по адресу записка будет жечь совесть до конца его дней. А если верить лютеранской вере – то и после этого момента. Поэтому выбора как такового не существовало. Фальк обязан был отнести заветный листок Екатерине Красильниковой.
Василий Оттович извлек из кармана брегет и сверился со временем – часы показывали четверть двенадцатого. Расположение дачи Красильниковых он представлял довольно смутно, знал лишь, что адвокат купил дом неподалеку от кирхи. А значит, план вырисовывался следующий: шаг первый – прогуляться до станции. Шаг второй – пообщаться с Фомой Михайловичем (старик, знающий и подмечающий все, мог бы считаться деревенским справочным бюро, однако делиться сведениями считал возможным только с доверенными людьми). Шаг третий – от станции направиться прямиком к дому Красильниковой (при условии, что ее муж находится в Петербурге, а то визит грозил бы принять отчетливо водевильные оттенки). На месте он должен оказаться в час дня ровно. И все – записка отдана, Фальк свободен!
Удовлетворенный собственным умением строить планы, Василий Оттович бодро щелкнул крышкой брегета и отправился переодеваться (все же светлый костюм, пригодный для сидения на веранде, для официальных визитов не годился).
Фома Михайлович обнаружился на своем любимом месте, только перебрался поглубже в тенек – все-таки старая солдатская шинель для весенней погоды была тепловата. Увидев доктора, старый железнодорожник вежливо приподнял фуражку.
– По походке вижу, что идете вы не куда-нибудь, а прямиком ко мне, Василий Оттович, – улыбнулся Аксенов.
– Ничего-то от вас не скроешь, Фома Михайлович, – поддержал его Фальк. – Потому и обращаюсь.
– С расспросами, значит? – Аксенов смерил доктора ироничным взглядом. – Спрашивайте. Вам, может быть, и отвечу.
– Может, подскажете, где нынче Красильниковы обитают?
– О, Красильниковы, значит! – Фома Михайлович демонстративно взял паузу и задумчиво пожевал беззубым ртом. – Может, вас еще и интересует, дома ли сам господин адвокат?
– Тоже небесполезно будет, – кивнул Фальк.
– Ох, Василий Оттович, берегли бы вы себя. Разговоры ведь пойдут.
– А сейчас разве не идут? – уточнил доктор.
– О вас – нет, а об Екатерине Юрьевне – еще какие, – ответил Аксенов. – Такая красавица – и одна в доме. Конечно, привлекает внимание.
– И чье внимание она привлекала в последнее время?
– Ох, Василий Оттович, из дружбы и уважения к вам, а также того прискорбного обстоятельства, что Вера Павловна вам этих сплетен уже не расскажет, так уж и быть, поделюсь, – хитро сощурился Аксенов. – Пытался, значит, наш пан неуемный к ней лыжи навострить.
– Это Шиманский, что ли? – вспомнил фланирующего по пляжу Эдуарда Сигизмундовича Фальк.
– Он самый, – кивнул Фома Михайлович. – Ходил вокруг да около, аки кот мартовский. Песни орал таким же дурным голосом. И дюже противным. У меня племяшка на кухне у соседей Красильниковых трудится – так, говорит, его вся округа пришибить хотела. Но чего не отнимешь – знает, пшеков сын, когда ему ничего не светит. Покрутился вокруг – да и плюнул. А вот инженеру Платонову, видать, удача улыбнулась. Племяшка его велосапет, значит, несколько раз у дачи видела. Ну как, довольны?
– Более чем, – подтвердил Фальк и извлек из кармана монету.
– Чего это вы мне, рупь, что ли, дать собрались? – посерьезнел Аксенов. – Обидеть старика хотите? Нет уж, Василий Оттович, зря я вам говорил, что ли? Из дружбы, значит, и уважения. Что знал – рассказал, дальше сами. Токмо послушайте совет – осторожнее вы со Красильниковой.
– Это почему же?
– Потому, что баба она не простая. Это не наша Анжелика Ивановна – та с мужиками шашни крутит просто по глупости. А Красильникова – что твоя Иезавель[16]. Из мужиков веревки вьет: иногда забавы ради, а иногда – и чего похуже. Надо повидаться – сходите и повидайтесь, да только не задерживайтесь.
– А найти-то ее дом как? – спросил Фальк. – Знаю только, что рядом с кирхой.
Фома Михайлович весело крякнул и стукнул себя по колену:
– Уж ейный дом-то вы точно не пропустите! Если со станции пойдете – от кирхи пару шагов всего.
Аксенов не преувеличивал. Дом Красильниковых, построенный совсем недавно, блистал даже на фоне отнюдь не бедных дач Зеленого луга. Архитектор явно вдохновлялся заграничной эстетикой – двухэтажное здание удивляло количеством воздушной резьбы и эркеров, а части дома располагались друг от друга под причудливыми углами. Над крышей торчали шесть дымоходов, каждый со своей кованой решеткой. Василий Оттович невольно остановился и залюбовался. Кажется, он недооценил общественное положение адвоката Красильникова: такую дачу мог позволить себе только очень богатый человек. Налюбовавшись, Фальк извлек из кармашка часы, сверился с циферблатом и удовлетворенно кивнул. Без двух минут час. Перфект!
Хозяйка дома сидела за столиком на открытой террасе и своим изяществом грозила поспорить со зданием. Выглядеть настолько расслабленной и одновременно сохранять столь правильную осанку – дар, доступный немногим. Екатерина Юрьевна заметила смотрящего на нее доктора и с интересом склонила голову набок. Кажется, настала пора представляться.
– Сударыня, чудесное утро! – доктор приветственно приподнял шляпу. – Разрешите представиться – Фальк, Василий Оттович. Возможно, вы слышали обо мне.
– Кто же в Зеленом луге не слышал о докторе Фальке, – ответила Красильникова. Дама обладала низким голосом, чувственным и обволакивающим. Василий Оттович сразу же понял, почему мужчины сходили по ней с ума. – Не желаете ли присоединиться ко мне за чаем?
– Буду премного благодарен и постараюсь не отнять у вас много времени, – галантно поклонился Фальк.
– О, поверьте, времени у меня в достатке, а вот интересная компания встречается очень редко, – ослепительно улыбнулась Екатерина Юрьевна. – Поднимайтесь же скорее.
Дверь в дом оказалась открыта. В прихожей его встретила тихая молодая служанка и проводила к выходу на веранду. По дороге Фальку бросилось в глаза обилие печей и каминов – причем, как и весь дом, сделанных с высочайшим вниманием к деталям. В вестибюль выходила терракотовая печь с украшениями, смахивающими на мрамор. В гостиной, примыкающей к террасе, располагался белый изразцовый камин с нарисованными синей краской пасторалями из европейской жизни.
Снаружи Фалька ждала Екатерина Юрьевна. Она гостеприимно указала на витой стульчик напротив. На столике уже стояли фарфоровый чайничек и чашки на блюдцах, а также вазочка с вареньем. Василий Оттович уселся и воспользовался возможностью разглядеть Красильникову поближе. И вынужден был признать, что в иных обстоятельствах вполне бы оказался в списке воздыхателей хозяйки дома. Екатерина Юрьевна обладала фигурой античной статуи, немного надменным породистым лицом жены древнеримского патриция, а будь она героиней сказки, то автор непременно упомянул бы ее вьющиеся волосы «цвета воронова крыла».
– Итак, таинственный доктор Фальк, что же привело вас ко мне? – спросила Красильникова. – Ведь это не врачебный визит?
– Боюсь, что нет, – покачал головой Василий Оттович. – Но пройдя по вашему дому, обязан спросить: к чему обилие каминов и печей? Вы так мерзнете?
– Это идея Григория, моего мужа. Он строил дом так, чтобы в нем можно было комфортно жить даже зимой, если возникнет такая необходимость. Но вы правы, – она повела плечами, укрытыми шелковой накидкой. – Здесь бывает ужасно холодно. Сама не пойму почему. Посмотрите – мои ладони холодны как лед.
Она порывисто протянула ему тонкую изящную руку. Фальк накрыл ее ладонь своими и отметил, что она действительно ледяная.
– И впрямь, – подтвердил Василий Оттович. – Скажите, вы испытываете головокружения? Слабость? Упадок сил?
– Теперь, когда вы упомянули об этом, да, пожалуй.
– Возможно, дело в малокровии. Не пугайтесь, это тривиальный недуг. Перед уходом я оставлю вам несколько рекомендаций. Думаю, их будет достаточно.
– Буду премного благодарна. Приятно видеть человека, который соответствует своей репутации, – томно улыбнулась Красильникова. – Я даже думаю, признаться, что это нервное. Понимаете, муж в столице, я здесь одна. Меня напугали уже новости об ограблениях, а теперь еще это жуткое убийство. Но зачем же вы все-таки пришли? Должна сказать, меня это интригует…
– Боюсь, в данном случае я выступаю простым курьером, – Фальк извлек из кармана листок и положил его на стол перед Екатериной Юрьевной. – Возможно, вы слышали, что Петр Геннадьевич Платонов был задержан полицией. Так получилось, что перед этим он попросил передать вам письмо.
С внешностью Красильниковой приключились разительные изменения. Спокойствие и расслабленность слетели с нее, словно осенняя листва с дерева, подхваченная порывом холодного ветра. Женщина побледнела. Рука, которой она потянулась к записке, заметно дрожала.
– Не смею вам мешать, – сказал Василий Оттович и попытался встать, но Екатерина Юрьевна схватила его за руку.
– Нет! Не уходите! Прошу вас! Не оставляйте меня сейчас одну!
Фальк вынужден был подчиниться. Он лишь тактично отвернулся и принялся изучать острый шпиль кирхи, прекрасно видимый с террасы.
– Вы… – начала Красильникова и осеклась. – Вы читали письмо?
– Екатерина Юрьевна, я спишу этот вопрос на вашу нервную ажитацию и не буду оскорбляться, – ответил Василий Оттович. – Конечно же нет! Я же не охранка, право слово!
– Да-да, конечно! Но я подумала, раз Петр доверял вам настолько, чтобы передать письмо, я подумала…
– Не уверен, что Платонов мне доверял, просто в тот момент у него не было выбора, – признался Фальк.
– Понятно, – протянула Красильникова и замолчала. Доктор проявил тактичность и молча пригубил чай. Наконец хозяйка дома вновь заговорила: – Вы же лютеранин, Василий Оттович?
Вообще-то в силу профессии (а затем и виденного на войне) воспитанный в лютеранских традициях Фальк с годами склонялся к атеизму. Но данное объяснение получилось бы слишком длинным и неуместным в сложившихся обстоятельствах, поэтому он просто кивнул.
– У вас есть тайна исповеди? – спросила Екатерина Юрьевна.
– Да, но, боюсь, это относится только к священнослужителям.
– А врачебная? Врачебная тайна? У вас, как у доктора? – настаивала Красильникова.
– Да, пожалуй, есть, но она касается только здоровья…
– Василий Оттович, мне нужно вам кое-что сказать, – она сжала его ладонь своими холодными руками. – Мне не к кому больше обратиться, но все мною сказанное должно остаться между нами. Прошу вас!
Фальк мысленно проклял себя. Чем дальше развивалась эта история, тем больше людей вцеплялись в него, словно клещи, и просили – нет, требовали! – помощи. Самым разумным в данных обстоятельствах было бы вежливо, но твердо освободить руку и откланяться, оставив Красильникову саму разбираться со своими проблемами. Но… Василий Оттович обнаружил, что не способен оставить даму в беде. Даже если разум обоснованно подсказывал, что дама в беде беззастенчиво использует свои чары, чтобы добиться его помощи. А в этом он практически не сомневался – не только из-за предупреждения Аксенова, но и просто от того, как Екатерина Юрьевна говорила, улыбалась и внезапно меняла настроение.
– Хорошо, – кивнул доктор. – Я вас слушаю.
– Петра Геннадьевича подозревают в убийстве генеральши Шевалдиной, – сказала Красильникова.
– Да, об этом я догадался.
– В ночь убийства у него нет… Как это называют в полиции? Алиби?
– Да, думаю, что-то в этом роде.
– Но это не совсем так, – продолжила Екатерина Юрьевна. – Что, если у него есть это самое алиби? Но человек, который может его обеспечить, не может это сделать?
– В таком случае я вижу два исхода: либо невиновность инженера Платонова будет доказана другими средствами, либо нет. И в таком случае упомянутый вами человек сам встанет перед выбором – хранить молчание и дать невиновному отправиться на каторгу или все же выступить в его защиту, – Фальк прекрасно понимал, куда движется разговор, но все равно почел за лучшее ответить максимально обтекаемо.
– А если упомянутый человек не может это сделать? И раскрытие истины поставит под удар ее… То есть его, этого человека, жизнь и благосостояние?
– А это уже вопрос ее – то есть, конечно, его – личной совести, гражданского сознания и христианского милосердия. А о ком мы говорим? – невинно осведомился Фальк.
– Черт вас возьми, Василий Оттович, вы прекрасно представляете, о ком мы говорим! – вспылила Красильникова. – Петр не мог убить Веру Павловну, потому что в ночь убийства он был со мной!
Она вскочила со стула и заходила по террасе, заламывая руки.
– Мой муж – человек глубочайшего такта и понимания.
– Да тут не просто такт… – пробормотал себе под нос Василий Оттович.
– Он готов закрывать глаза на мои… Слабости. Но при выполнении двух условий: об этом не должен знать он сам и эти слабости не должны поставить под удар его репутацию. Если я признаюсь в том, что Петр был у меня той ночью, то нарушу сразу оба. Теперь вы понимаете мою дилемму?
– Да, но, боюсь, эту дилемму, как вы выразились, можете разрешить только вы, – резонно заметил Фальк.
– Но это невозможно. Я лишусь всего, – Красильникова без сил упала на соседний стул и с надеждой взглянула на доктора. – Мне нужна помощь, Василий Оттович.
– Что я могу сделать? – спросил Фальк. – Заявить, что инженер Платонов провел ночь у меня, но стесняется в этом признаться? Увольте, Екатерина Юрьевна, боюсь, это будет еще большим скандалом.
Красильникова изумленно посмотрела на него, а потом расхохоталась, откинув голову назад. Василий Оттович ограничился вежливой улыбкой.
– Господи, обожаю мужчин с чувством юмора, – призналась Екатерина Юрьевна, отсмеявшись. – Но, боюсь, нашей проблемы это не решает.
– Простите, но «вашей» проблемы, сударыня, не «нашей». Я решительно не вижу, как смогу вам здесь помочь, – откровенно заметил Фальк и отпил ароматный чай.
– Отнюдь, Василий Оттович, – покачала головой Красильникова. – Способ есть. Если Петр не убивал генеральшу, то вам просто нужно понять, кто это сделал!
Доктор Фальк со всем приличествующим ситуации фырканьем и кашлем подавился чаем.