Глава десятая
Развлечением в дождливые дни, в которых в иные годы не бывает недостатка, может служить чтение какой-нибудь интересной книги или писание писем – занятие, которым всегда пренебрегают в теплые ясные дни.
Василий Оттович, точно запертый в клетке большой хищный кот, яростно мерил шагами веранду. Погода соответствовала его настроению: дождливая, мрачная и беспросветная. Зеленый луг накрыла огромная черная туча и отказывалась уходить вот уже второй день. Лишь изредка облака расступались, пропуская солнечные лучи, но от этого становилось только хуже. В отличие от ливня, пришедшего в ночь смерти Веры Павловны, эти дожди не приносили с собой прохлады, только духоту и влажность. Выходящее жаркое солнце разогревало землю, отчего воздух наполнялся едва видимой белесой дымкой, мешавшей дышать. Словом, май больше походил на разгар июля. Целыми днями хотелось спать, но возвращаться в кровать, на сырое постельное белье, было ужасно. Фальк мотался между креслами и диванами, подремывая то тут, то там. Одно хорошо – ненастье снимало с него ответственность за бездействие. А вновь приниматься за расследование доктору хотелось меньше всего.
Происходящие события напоминали Василию Оттовичу уголовные романы, которыми пестрели полки книготорговцев и подшивки литературных приложений к газетам. К подобным произведениям Фальк относился двойственно. С одной стороны, он признавал, что среди них попадаются вполне стоящие экземпляры. Чего стоили хотя бы похождения Шерлока Холмса, написанные британцем Конан Дойлом (тут Фальк дополнительно радовался за коллегу, который был врачом)[17]. Габорио Василий Оттович уже находил скучным. Шкляревского временами готов был терпеть. А уж иных отечественных эпигонов абсолютно ужасающего качества он просто в грош не ставил. Как писал нежно любимый Фальком Антон Павлович Чехов (еще один врач, пошедший по стезе писательства): «убийства, людоедства, миллионные проигрыши, привидения, лжеграфы, развалины замков, совы, скелеты, сомнамбулы. В завязке кровопролитие, в развязке тетка из Тамбова, кузина из Саратова, заложенное именье на юге и доктор с кризисом». За доктора с кризисом Василию Оттовичу было особенно обидно. И вот теперь Фальк чувствовал себя так, словно оказался персонажем на страницах романа в нелюбимом жанре.
В какой-то момент он начал даже переживать за свое душевное спокойствие. Ему виделся заговор – словно все обитатели поселка пытаются подтолкнуть его к детективной деятельности. Что Неверов с его комплиментами, что Платонов с дурацкой запиской, что соблазнительная Красильникова и ее сумасбродные идеи по поиску настоящего убийцы. Единственный человек, который его не раздражал – Лидия Николаевна, – с тех пор встретилась ему лишь один раз, на похоронах генеральши. День как раз выдался последним погожим. Поговорить им не удалось: Лидия лишь покачала головой, поймав его взгляд. Значит, с книгой пока неудача.
Похороны прошли с подобающей скромностью и тактом. Людей на кладбище Пятницкой, православной, церкви собралось немного. Гражданской частью скорбной церемонии руководил Евлампий Аристархович: он сменил белый френч на более траурный костюм и вообще вел себя нехарактерно тихо и смиренно. Кажется, после ареста инженера Платонова его оставила даже идея вечерних гражданских патрулей. Также на похоронах присутствовали уже упомянутая Лидия Николаевна с матерью, урядник Сидоров и Неверов. Почтить умершую прибыл и Вансовский – на этот раз один, без жуткого компаньона. Он бросил горсть земли на гроб, шепнул ободряющие слова Ираиде Дмитриевне и довольно быстро покинул кладбище.
И ведь нельзя сказать, что Василий Оттович был кому-то чем-то обязан. Нет, виной всему – привитое родителями (и усиленное профессией) гипертрофированное чувство ответственности. С веранды Екатерины Юрьевны он смог-таки сбежать, отделавшись дежурным обещанием «посмотреть, что ему удастся сделать». Но вместо того, чтобы молча вернуться домой и запереться там, никого не принимая, действительно предпринял несколько, как оказалось, довольно опрометчивых шагов.
После похорон Василий Оттович отправился к аптекарю Шварцману. Его лавочка стояла на пристанционной улице, бок о бок с магазином колониальных товаров. В народе она звалась «Аптекой Шварцмана» или «Новой». Выглядела она действительно удивительно современной для Зеленого луга – в светлых оттенках и с интерьером в духе популярного в столице модерна.
Шварцман визиту доктора обрадовался, хотя вопрос, заданный после приличествующих случаю вежливых расспросов о здоровье и коммерческих успехах, фармацевта удивил.
– Мощное обезболивающее? Нет, в последнее время никто не покупал. Это вы из-за Шевалдиной интересуетесь, Василий Оттович?
– Э-э-э, да, – кивнул Фальк. – Подумал, что стоит оказать посильную помощь Александру Петровичу. Он у нас, знаете ли, один.
– Один или не один, но ко мне он уже заходил во вторник с тем же самым вопросом. И таки получил тот же самый ответ. Никто ко мне не обращался, и краж у меня тоже не было. Я бы заметил, поверьте.
Фальк поблагодарил аптекаря и вышел на улицу. Раз урядник Сидоров успел побывать здесь, то и остальные точки маршрута, намеченного доктором, наверняка посетил. Но Василий Оттович решил не пускать дело на самотек и все же исполнить план до конца. После Шварцмана он посетил старую аптеку Кокконена, первую в Зеленом луге. Ее основал финн Матти, перебравшийся из Териок – не выдержал конкуренции с тамошней «Старой аптекой». А вот за пределами Великого Княжества дела у него пошли в гору. До прибытия Шварцмана, конечно.
Фальк любил финскую аптеку больше – понятно, что она проигрывала в выборе товаров, зато было что-то чудесное в старых добрых дубовых шкафах с толстыми стеклами и древнем кассовом аппарате на конторке. Заведение Кокконена напоминало библиотеку, а библиотеки Василий Оттович любил. Однако Матти также не смог ему помочь: финн заявил, что таких средств отродясь не держал. И Сидоров получил от него «таки тот же ответ». Оставалась клиника Федоровского – маленький барак на противоположном конце пристанционной улицы. Обеспеченные дачники старались в ней не появляться (не бонтонно, лучше было обратиться к Фальку или съездить в Сестрорецк, а то и вернуться в Петербург), зато простых жителей деревни и окрестностей доктор Федоровский просто спасал.
Однако и он ничем не помог Фальку – обезболивающие у него не пропадали. Что было логично: в деревне, где все друг у друга на виду, а количество аптек и врачей можно пересчитать по пальцам одной руки, было бы несусветной глупостью покупать орудие для будущего убийства. Значит, средство было привезено преступником с собой, вероятнее всего – из Петербурга. А обойти все тамошние аптеки (не говоря уже о подпольных притонах) стало бы сложно даже полиции, не говоря уже о партикулярном лице вроде Фалька.
А после обеда начался дождь. Вернее, ливень. И не столько начался, сколько обрушился. Ветер с залива взвыл с такой силой, что на пристани перевернуло несколько лодок, а на дачных дорожках, покрытых еще вчера пылью, вдруг забурлили мутные потоки. Ветви старых лип гнулись до земли, срываясь с треском, а крыши некоторых веранд не выдержали натиска водной стихии. Море бушевало, словно в осеннюю бурю, выбрасывая на берег водоросли, щепу и одинокий спасательный круг, унесенный волной от яхт-клуба.
Вот и ярился Фальк не хуже урагана за окнами, делая перерывы на приготовленные Клотильдой Генриховной завтраки, обеды и ужины – еда у старой экономки была слишком хороша и на некоторое (непродолжительное) время возвращала доктора в доброе расположение духа.
Дом, обыкновенно столь уютный и просторный, казался ему тюрьмой. Вообще-то свою дачу Фальк обожал. Досталась она ему от родителей, которые в силу возраста предпочитали летом уезжать теперь на воды, а не оставаться в окрестностях Петербурга, отдаваясь на волю капризов северной погоды. Возможно, поэтому Василию Оттовичу было здесь так комфортно – в этих стенах он ненадолго переставал быть солидным «доктором Фальком с практикой и репутацией, ветераном Русско-японской войны», а становился просто «Василием» (или Базилем, как звала его мама), немного впадая в детство. Даже спальню оставил себе свою, переоборудовав родительскую в гостевую комнату. И в других обстоятельствах он бы, наоборот, наслаждался вынужденным домоседством, глядя на бушующую стихию из окна кабинета в башенке.
Вечером пятницы, в самый разгар бедствия (и заодно душевных страданий), Василия Оттовича навестил изрядно промокший урядник Сидоров. Доктор принял его в гостиной на первом этаже и усадил в большое кресло, предназначенное для дорогих визитеров. Из-за закрывших небо туч стемнело рано. О подоконник неустанной барабанной дробью стучали тяжелые дождевые капли.
Внешне урядник был абсолютно спокоен, однако Фальк быстро уловил тлеющее внутри Александра Петровича раздражение.
– Что же это вы, Василий Оттович, решили заделаться добровольным помощником полиции? – как бы между прочим поинтересовался урядник.
– Да, подумал, что мог бы немного облегчить вашу работу, – ответил доктор, стараясь сохранять невинный вид.
– И так постарались, что обошли все аптеки и больницу, уже понимая, что я сделал это до вас? Более того, опередил на два дня?
– Вы могли что-то упустить…
– Василий Оттович, – урядник чуть повысил голос. – Прошу, не надо морочить мне голову. Не заботой обо мне вы руководствовались. А вот что вас все-таки сподвигло – это уже вопрос интересный…
– Чаю? – каркнула Клотильда Генриховна, возникнув за креслом Сидорова.
– Чур меня! – Александр Петрович чуть не взлетел в воздух вместе с креслом.
Видимо, старая экономка услышала, что на ее ненаглядного воспитанника практически кричат, и решила выяснить, кто позволил себе такую наглость.
– Две чашечки, будьте добры, Клотильда Генриховна, – попросил Фальк. Экономка степенно кивнула и медленно, но абсолютно бесшумно удалилась на кухню.
– Господи, Василий Оттович, – утер выступивший на лбу холодный пот Сидоров. – Она у вас так постоянно?
– Да, но, когда попробуете ее чай и наливку, обещаю, вам станет все равно. Так о чем мы?
– О том, что вы по непонятной мне причине лезете в расследование, – вновь посерьезнел Александр Петрович. – Потрудитесь объясниться?
Самым простым – и самым правильным в этой ситуации – было бы сказать правду. Просто поведать Александру Петровичу обо всем, что случилось в предыдущие два дня: пропавшая книга, записка инженера, неразрешимое алиби. А дальше Сидоров уже разберется. Отличный план. Если бы не два «но». Первое: отношения Платонова и Красильниковой – только их тайна, и он не вправе брать на себя ответственность за ее раскрытие, как бы ему ни хотелось. Второе: правда, donnerwetter[18], это вещь, которую требуется преподносить свежей. И если Фальк сейчас скажет: «Александр Петрович, дорогой вы мой, я уже два дня владею важными для расследования сведениями, но так и не счел нужным поделиться с вами» – их дружбе с Сидоровым придет конец. Урядник такого не простит.
Василий Оттович не любил и не умел врать. Поэтому следующие слова он подбирал тщательно, стараясь говорить лишь правду, пусть и в виде дозированном, как аптекарские капли.
– Понимаете, а что, если Платонов невиновен? Ведь это я направил расследование по его следу, обнаружив следы велосипеда. А если случится так, что из-за меня на каторгу пойдет абсолютно непричастный к убийству человек?
Сидоров разглядывал Фалька крайне внимательно, словно видел доктора в первый раз. Фальк понимал, что урядник догадывается – Василий Оттович темнит и что-то скрывает. Но догадываться и знать наверняка – разные вещи. Тем временем Клотильда Генриховна поставила на столик между ними две чашки чая, настоянного на травах, и две рюмки прошлогодней ягодной наливки, к которым добавила блюдце кедровых шишек в меду. После чего старая экономка исчезла так же тихо, как появилась.
– Будь по-вашему, – отпив чай, сказал Александр Петрович. – То, что я сейчас скажу, является тайной следствия. Об этом знают только следователь и я. Но в виде исключения расскажу вам. И поверьте: если эти факты где-то всплывут, то я точно буду знать, кто их разболтал. И тогда пеняйте на себя. Усвоили, Василий Оттович?
– Усвоил, – ответил Фальк, надеясь, что конфликта удалось избежать.
– Платонов виновен. Это несомненно. Следы у дачи Шевалдиной оставил именно его велосипед – мы проверили. В ночь убийства у него отсутствует алиби: Петр Геннадьевич утверждает, что был один, дома. Но подтвердить это некому. Также он говорит, что велосипед могли украсть…
– Простите, Александр Петрович, но ваш рассказ не тянет на «несомненно». Он действительно мог находиться дома… – Фальк запнулся, но продолжил: – Или даже где-то еще, не суть важно. А велосипед и впрямь мог увести настоящий убийца.
– Слушайте дальше, – оборвал его Сидоров. – При обыске на даче у Платонова мы обнаружили револьвер…
– После событий последних лет? Даже у меня в петербуржской квартире в сейфе лежит револьвер!
– А лежат ли у вас в сейфе архитектурные планы чужих дач, доктор Фальк? – поинтересовался урядник с видом карточного игрока, выложившего на стол победную комбинацию.
– Чужих дач? – переспросил Василий Оттович.
– Именно. Планы шести дач, принадлежащих самым богатым жителям Зеленого луга. Но если вам и этого мало – то вот последний аргумент. Также мы обнаружили полусгоревшее письмо. Восстановить его содержимое, увы, не удалось, но слова «Я все знаю» избежали пламени. Угадаете, чьим почерком они написаны?
– Веры Павловны Шевалдиной, – удрученно прошептал Фальк.
– Истинно так! – удовлетворенно кивнул Сидоров. – Теперь понимаете? Платонов – убийца. И когда мы добьемся от него признания и рассказа, зачем ему планы чужих домов, дело передадут в суд. И даже самый ушлый адвокат не сможет спасти Петра Геннадьевича от каторги.
В подтверждение своих слов урядник с довольным кряканьем выпил наливки, а затем азартно хрустнул медовой шишкой.
Василий Оттович знал как минимум одного адвоката, который в любом случае не стал бы спасать инженера Платонова, но не стал этого говорить. Вместо этого он встал из-за стола и вновь нервно заходил по комнате.
– Скажите, Александр Петрович, вам знакома бритва Оккама?
– Нет, – Сидоров с интересом подался вперед. – А что за бритва? И кого ей зарезал этот ваш…
– Оккам! Нет, это не орудие убийства. Скорее – философская концепция.
– У-у-у… – расстроенно протянул урядник. – Это вы меня хотите носом в мою неученость ткнуть? Навроде «куда лезешь со своими умозаключениями, темнота косорылая»?
– Да нет же! – раздраженно сжал кулаки Фальк. – Смотрите, один британский монах по фамилии Оккам придумал принцип, который в максимально простой форме выглядит так: «Не плоди сущностей сверх необходимого»!
– Это вы называете «простой»? – недоверчиво уточнил Сидоров.
– Да! Ну, или… Как же еще-то! То есть самое простое объяснение, которое учитывает все имеющиеся обстоятельства, и будет верным!
– Ну, так а я что вам талдычу! Платонов и убил – самое простое и верное объяснение!
– Да нет же! Ваши улики только все еще больше запутывают!
– Это как?
– Очень просто! Скажите, у него был план дома Шевалдиной?
– Нет, – помотал головой урядник.
– Хорошо. Тогда зачем он полез именно к ней? Зачем убил?
– Ну, она про него что-то узнала и собиралась всем рассказать. Он ее за это шприцом…
– Шприцом! Да! Вы нашли у него обезболивающее? Вы сказали – револьвер, планы, записка… – Василий Оттович размахивал в воздухе ладонью, словно нарубая каждое слово. – Да, это все чудесно! Но нашли вы обезболивающее средство?
– Нет. Но у него мог быть только один шприц. Уколол генеральшу – и скинул от греха подальше.
– Допустим. Но что такого Шевалдина узнала, из-за чего ее нужно убивать? О планах чужих домов? Но как?
– Вдруг он их нес куда-то и рассыпал перед ней, – неуверенно предположил Александр Петрович.
– Вот! – ткнул в него пальцем Фальк. – «Вдруг»! Вы же сами уже не уверены.
– Я уверен, – обиженно повысил голос Сидоров. – Я просто не знаю, о чем шла речь в записке.
– Ладно, к черту записку! Но у него же есть револьвер? Да что там револьвер – для убийства сгодится любая дубина или тяжелый предмет. Он мог даже задушить Веру Павловну, в конце концов!
– Ну, это не факт, – фыркнул Александр Петрович. – У генеральши шея что слоновья нога. А у инженера ручки ма-а-аленькие. Не сомкнул бы, на горле-то!
– Да, но это не объясняет шприц с обезболивающим. Не объясняет попытки запугать Шевалдину, являясь ей в виде серого монаха. Ваши улики на что-то указывают, Александр Петрович, это правда. Но они никак не вписываются в картину преступления, что у нас на руках! Согласитесь же!
Сидоров задумчиво разгладил усы. Поднял было рюмку, но уже по весу понял, что та пустая. Сменил ее на чашку чая, уже подостывшего. Извлек памятную книжку и быстро перелистнул несколько страниц.
– Хорошо, Василий Оттович, – наконец сказал он. – Правда ваша, что-то тут нечисто. Только что прикажете дальше делать? Отпустить Платонова?
Пред мысленным взором Фалька встала Екатерина Юрьевна Красильникова, бросающаяся на шею доктору от радости за вызволенного инженера и спасенную репутацию. Картина выходила многообещающая, однако Василий Оттович не собирался отклоняться от своей привычки принимать любые решения по воле разума, а не эмоций и желаний.
– Нет, конечно, – твердо ответил Фальк. – Как я уже говорил, найденные вами улики сами по себе указывают на некий план, возможно – злодейский. Но я бы намекнул исправнику и судебному следователю, что ушлый адвокат может-таки разбить ваше обвинение, если уж на логические дыры указал простой врач. А значит, неплохо было бы продолжить дознание. Кто знает, может быть, оно выведет вас совсем на другого человека. Или, наоборот, найдете уже железные доказательства против Платонова.
Тут Фальк совершенно не кривил душой. Более того, в ходе беседы с урядником его посетила неприятная мысль – а ну как инженер и Красильникова заодно? Он придумал алиби, она – подтвердила, а теперь втравила в это дело доктора, чтобы совсем уж чужими руками отвести подозрение от себя и любовника. Интересная картинка получалась.
– Ох, не понравится это начальству, – почти жалобно сказал Сидоров. – Сначала ограбления, теперь еще это… Ну да ладно, вы правы. Лучше заранее хорошо сделать работу, чем потом на суде краснеть. Только… Василий Оттович, – он сурово глянул на Фалька. – Не думайте, что легко от меня отделались. Я вижу: вы от меня что-то скрываете. Но доверяю вам достаточно, чтобы оставить это на вашей совести. Пока.
– Спасибо, Александр Петрович, – с чувством кивнул доктор. – Послушайте, а что вы делаете в воскресенье, часика в четыре дня?
– Вроде бы ничего. Почему спрашиваете?
– А давайте-ка я вас с супругой к себе на чай приглашу. И Павла Сергеевича Неверова заодно. Дамы пообщаются о своем, о женском. А мы на троих голову поломаем.
– Василий Оттович, я же просил, – укоризненно посмотрел на него урядник. – Никому не рассказывать! А вы уже бывшего прокурорского втянуть хотите…
– Его опыт нам здорово пригодится – это раз. А во-вторых, ваш судебный следователь и так к нему советоваться бегает, – наябедничал Фальк.
– Да ладно? – выпучил глаза Сидоров. – Вот шельмец! Сразу он мне молокососом показался. Ну-ну. Спасибо, что сказали. Хорошо, доктор, чай у вас действительно хорош, грех не воспользоваться приглашением. Только попросите эту вашу ведьму еще наливки выставить. Уж больно хороша!
– Договорились, – улыбнулся Фальк. – Да, пока не забыл. Перед тем, как вы увели Платонова из курзала, мы с ним перекинулись парой фраз. И он каким-то образом знал, что я нашел велосипедные следы. Не от меня, и думаю, что не от вас. Но, может статься, ваши тайны следствия уже не такие и тайные.
– Дьявол… – ругнулся Сидоров. – Спасибо за предупреждение. Подумаю об этом на досуге.
С этими словами урядник откланялся, оставив Василия Оттовича в глубокой задумчивости. Почти всю неделю доктор пытался держаться от расследования как можно дальше, и каждый раз его снова и снова втягивали обратно. И вот, сидя в кабинете с чашкой чая, Фальк поймал себя на очень странной и нехарактерной для себя мысли: а ведь погоня за преступником начинала ему нравиться!