40

— Алло.

— Алиса, привет.

Я отстраняю телефон от уха, чтобы ещё раз убедиться, что мне это не снится — на связи действительно Дубровский. И он звонит мне на личный номер и зовёт меня по имени.

— Да, Никита, привет. — Отвечаю я, зажав смартфон между плечом и ухом.

Мои пальцы продолжают набирать текст на клавиатуре ноутбука.

— Ты можешь говорить? — Уточняет он.

Его голос звучит глухо и неуверенно.

— Да, разумеется. Я в офисе. — Прекращаю печатать и снова беру в руку аппарат. — Ты по поводу интервью?

— Э… да…

Я не удерживаюсь от улыбки.

Сейчас он начнёт просить меня подкорректировать высказывания — свои или Нелли, а я примусь объяснять ему правило «Вылетит, не поймаешь» — главное правило журналистики.

Обычно это выглядит так: я перед беседой информирую собеседника о том, что веду запись (диктофон, видео, берестяная грамота). Это значит, что я обязуюсь внимательно выслушать и не переврать в своём материале ни одного его слова. Обязуюсь не вырывать из контекста, не переставлять местами вопросы и передать услышанное точно.

Интервьюируемый должен это понимать, как вынужденность сначала думать, а потом говорить, а не наоборот. Потому, что нет ни единого шанса на то, что можно будет вернуть сказанное — «слово не воробей», ну, и так далее.

— Я как раз занимаюсь твоим материалом. — Говорю я, откидываясь в кресле. — Ты хочешь ознакомиться с ним до публикации, да?

— Вообще-то, да… э…

— Дубровский, — я вытягиваю ноги и любуюсь острыми носами своих туфель, — ты же понимаешь, что я не могу устроить тебе «утверждение текста»? Максимум, что я могу — это поправить мелкие ошибки в построении предложений, а всё остальное — на откуп редактора, таковы правила.

— Да но…

— И мы вели видеозапись.

— Я не…

— И статью утверждает Алла Денисовна, а ты прочтёшь её в свежем номере. — Теперь я любуюсь своим маникюром. — Единственное, что я могу для тебя сделать, это прислать материал для ознакомления. Прочтёшь его, посмотришь, как будет выглядеть готовый вариант, подготовишься морально. Но… ты ведь присутствовал на беседе, так? Знаешь, что примерно выйдет в итоге.

— Алиса. — Голос Дубровского звучит серьёзно, даже почти траурно.

— Да?

— Я звоню не по поводу интервью.

— Правда? — Я выпрямляюсь, прочищаю горло. — А… зачем тогда?

— Я хочу встретиться.

— С кем? Со мной? — Рискуя показаться тупой, уточняю я.

— Да.

Вот это поворот.

— И с какой целью?

— Нам нужно поговорить.

А вот это мне уже не нравится. Нехорошим предчувствием, как бетонной плитой, мне сдавливает грудь, становится тяжело дышать.

— Хорошо, заезжай в офис… — Я пожимаю плечами, оглядывая коллег, занятых каждый своей работой.

— Наедине. — Добавляет Никита.

— А это ещё зачем? — Восклицаю я излишне громко.

И на меня уставляются не меньше десятка пар глаз.

Чёрт!

Я ставлю локти на стол и опускаю голову, пытаясь закрыться от них:

— Зачем тебе разговаривать со мной наедине?

— Ты поужинаешь со мной? — Отвечает вопросом на вопрос Никита.

— Я? С тобой?! — Шепчу я. — Ты что, с ума сошёл, Дуб… Дуб… — Мне приходится отвернуться к стене. — Никуда я с тобой не пойду!

— Брось это, Алис. — Теперь его голос звучит мягко. — Нам не из-за чего воевать. Я просто хочу посидеть с тобой в приятном месте, поговорить по душам, вкусно поесть, узнать, как твои дела.

— Мои дела? — Кричу я шёпотом, закрыв ладонью динамик от посторонних. — Какая тебе разница, как мои дела? Мне вот, например, насрать, как твои дела, и тебе тоже должно быть всё равно. Мы разошлись. Всё! Точнее, не так — это ты бросил меня!

— Да, и мне очень жаль. Поверь.

— Ну, уж нет! Нас с тобой ничего больше не связывает, Дуб… Нас ничего не связывает! Что тебе от меня нужно?

— А вот тут ты ошибаешься, Алиса. — В трубке шуршит от его тяжёлого дыхания. — Нас связывает наш будущий ребёнок, дорогая, и об этом мы должны поговорить.

«Что?!» Какая я ему «дорогая»?! Пусть зовёт так свою Нельку!

Мне дурно. Мне нужно на свежий воздух.

— Что?! — Я вскакиваю, сбиваю на ходу корзину для бумаг и выбегаю в коридор. Мне плевать, что коллеги будут шептаться обо мне за спиной, плевать, что они подумают, я просто лечу по коридорам в другой конец здания, чтобы там никто не помешал мне орать на этого придурка Дубровского. — Что ты сказал?! Наш ребёнок? Наш?!

— Так я и сказал.

— Да ты не имеешь к нему никакого отношения! И об этом нечего разговаривать. Он вообще не твой! Ты ему никто! Во всех смыслах никто!

— Я понимаю, что был не прав. — Слышится голос Никиты.

Он спокоен и решителен, и это выводит меня из себя ещё сильнее. Я чувствую, как леденеет в желудке, как ноги перестают слушаться, и как нарастает гул в ушах. Я наваливаюсь на стену и заставляю себя дышать.

«Дыши, Алиса, дыши. Вдох, выдох! Вдох, выдох! Это тебя не сломит!»

— Но я обещаю всё исправить. — Добавляет Дубровский. — Давай встретимся и всё решим.

— Что решим? Ты что, обкурился? — Стону я. — Нам нечего с тобой решать, Никита.

— Я знаю, что ты очень сердишься на меня. Но позволь…

— И больше мне не звони! — Выпалив это, я сбрасываю звонок и закрываю глаза.

Моя грудь продолжает ходить ходуном от частого дыхания.

«Дыши, просто дыши»…