Глава 16

Нас размещают в зале на первом этаже.

Тяжелые створки скрипят за спиной. Здесь… дорого. Потолок уходит высоко, теряясь в бархатных тенях, под ногами блестит паркет. Огромные окна распахнуты, но не в сторону пожара. Из сада тянет влажной землей - хотя едкая гарь всё же просачивается тоже.

Как-то отрешённо смотрю на обстановку…

- Сюда, давайте! Софы надо подвинуть к окнам, - собираюсь.

Мужчины помогают нам с Афонсу. Здесь две софы… Как раз для Мануэля и для Бенедикты с Тьяго. Мальчик затих, как маленький зверек забился под мышку матери - и, по-моему, он боится коснуться чистой обивки.

Шепчу ему какую-то ерунду, обкладывая всех подушками.

Из коридора приволакивают скамью и матрас. Это уже для меня…

Изысканная зала плавно превращается в лазарет.

В дверях снова возникает Игнасио. В руке - тяжёлый лакированный ларец, который он со стуком ставит на стол. Оттуда пахнет травами и спиртом.

- Если чего-то не хватит, скажите сразу, - роняет сеньор для Афонсу, хотя взгляд опять косит в мою сторону. Рука чётким движением открывает замок, проверяет склянки. Оказывается внезапно рядом с моей. Мне вдруг хочется спросить, как дела у всех, кто тушил пожар, и у него в частности! Но мозг сейчас отвратительно подбирает слова…

Пальцы Игнасио сжимаются, он резким жестом захлопывает ларь обратно и исчезает снова.

Следующий час сливается в бесконечную череду манипуляций. Я занимаюсь Бенедиктой: проверяю пульс, слушаю дыхание, которое постепенно выравнивается. Вроде бы пар сделал дело! Всё равно заставляю её пить мелкими глотками воду, сижу рядом…

В залу начинают приходить другие люди. Приводят рослого мужчину, который закрывает глаза ладонями - зола попала. Осматриваю его ярко-красную конъюнктиву и целую, к счастью, роговицу. Промываю самодельным физраствором.

Обрабатываю парня с садинами на плечах. Удары, мелкие ожоги, кашель от угарного газа… Мы с Афонсу как-то умудряемся всем помочь.

Наконец, когда за окнами воцаряется темнота, поток людей заканчивается. Афонсу, тоже вымотанный, уползает к себе. Нам с ребятами приносят еду. Сладкий чай и густой мясной бульон, который мы едим в тишине.

Бенедикта шмыгает носом.

- Лау… Спасибо, - шепчет, прижимая к себе спящего Тьяго.

Мануэль сидит, вцепившись пальцами в край софы.

- Да. Спасибо, - хрипит серьёзно. Но лицо его в неверном свете кажется высеченным из камня.

Думает о том же, о чём и я?

О том, что двери не заклинивает “просто так”!..

Потом они все засыпают, а я не могу. Ложусь на матрас, тревожно ворочаюсь. Ноздри то и дело ловят запах гари. Огонек свечи на столе, который должен успокаивать, кажется началом нового пожара!

Встаю раз в час, подхожу к Бенедикте и меняю компрессы, заставляю её ещё пить воду. Только к утру всё же проваливаюсь в забытьё…

Сон обрывается от приглушённых мужских голосов.

- Они… я надеюсь, что всё будет хорошо, - вещает Афонсу. - Баланс жидкостей восстанавливается. Ребёнок вне опасности, посмею вас обрадовать!

Он разговаривает у двери с Игнасио.

Разлепляю глаза. Сеньор тут же двигает головой, как почуяв - и наши взгляды в очередной раз сталкиваются. Я… неспешно осознаю, что вообще-то валяюсь на лавке посреди зала… И поза, кажется, у меня вольная. Невольно ощупываю свалившийся на пол плед. Задравшееся почти до бедра платье…

Сажусь - волосы падают на лицо, и я прячусь за ними на минутку от свежих впечатлений.

Но даже сквозь защитную пелену слышу неровные, жёсткие шаги.

- Ты проснулась? - звучит голос Игнасио надо мной.

- Вроде да, - со вздохом откидываю волосы.

- Пойдём со мной. Нужно поговорить.

***

Мы не поднимаемся по лестнице.

Идём в какую-то комнатку на первом… она тоже похожа на хозяйский кабинет, только старый.

Там царит приятная полутьма. Стены заставлены книжными шкафами, пахнет кожей, деревом и чем-то неуловимо мужским.

Мягкие кресла стоят у окна, небольшой столик - между ними…

Вдруг понимаю, что столик этот заставлен подносами, накрытыми салфетками.

- Садись, - кивает мне на кресло сеньор.

Серьёзно?

Ещё не до конца понимая, чего он от хочет, подчиняюсь. Игнасио - с паузой, оперевшись в какой-то момент на спинку кресла, - опускается напротив.

- Поешь, - звучит следующий тихий приказ.

- Вы… серьёзно?

- Ты меня угощала, - с мрачной, едва заметной улыбкой. - Должен же я чем-то отплатить.

И, не спрашивая, он подаётся вперёд. Сам берёт тяжёлый кофейник, разливает нам обоим кофе. Тёмная, обжигающая струя бьёт в фарфор, наполняя комнату ароматом.

Вау.

Я даже не знаю, что сказать.

Может, по правилам этого мира я должна ещё полчаса отказываться? Наверное. Но внутри у меня никакого желания отказаться нет!

Я очень хочу есть!

Взгляд скачет по столу. Там золотистые шарики сырных хлебцев - выглядят шикарно. Дольки гуавы и нежный сливочный сыр. Тонкие ломтики вяленого мяса. Ветчина, присыпанная перцем. Игнасио сам пододвигает ко мне чашку с кофе, потом - сахарницу и небольшую сливочницу… От его воинственных, длинных пальцев нет ни звона, ни лишнего движения. Будто он всегда в тайне мечтал прислужить рабыне.

Разламываю хлебец… Добавляю дольку фрукта, кладу на язык - и контраст сладкого и солёного заставляет закрыть глаза и тихо замычать.

Понимаю вдруг, что на меня опять смотрят…

Сеньорство ест медленнее - и кажется, что следит за каждым моим движением. Ловит каждое моё сглатывание, каждый вздох!

- Ваше здоровье, - смутившись салютую ему чашкой. Жар кофе растекается по всему телу. Или это не от кофе?

- У тебя… любопытные движения рук.

- А остальным пострадавшим вы тоже предложите завтрак? - пытаюсь отвлечь его от лишней мысли.

- Кто знает, - хрипло. - Зависит от того, как пройдёт с тобой.

Шутишь, да?

- Игнасио… - слетает с языка само собой. Тут же прикусываю этот язык! - Сеньор Игнасио. Спасибо. За то, что вытащили меня вчера.

Ответа нет. Мужчина пригубливает кофе, и взгляд становится каким-то совсем пронзительным, почти… раздевающим.

Моя шея, мои ключицы, выглядывающие из-под не самого чистого ворота, даже пальцы - всё ощупано издалека… Я утыкаюсь в еду, не выдержав. Кажется, что если случайно задену его рукой, нас шибанёт током.

Когда отставляю пустую чашку, сеньорство наконец меняется. Подаётся вперёд, принимая ещё более собранную позу.

- Что вчера произошло? - спрашивает. - Как начался пожар?

Закрываю глаза. Вопросы, которые я гнала от себя ночью, набрасываюсь с новой силой.

- Началось всё снаружи, - морщусь. - Мы сидели в приёмной. Я зашивала ногу Тьяго. Первыми загорелись крыльцо и веранда.

Игнасио застывает, только в глубине зрачков тлеет что-то опасное:

- Кто-то из вас что-то делал на улице перед этим?

- Нет. Конечно нет.

- Туда могли отлететь искры, например, от жаровни?

- Нет, я не готовила, и окна были закрыты!

Более того…

- Когда я выбежала в главную комнату и попыталась открыть дверь - то не смогла.

И я принимаюсь описывать. Как мы бились с этой сраной дверью, как бились со ставнями. Прошла ведь всего пара минут! Я понятия не имею, как ведёт себя древесина в местном климате - но неужели её могло перекосить от жара в столь короткий срок? Рассказываю я и про огненный коридор на вспыхнувшей веранде. Тот снова так живо встаёт перед глазами!..

Плечи сводит судорожной, гадкой дрожью. Пульс шкалит в горле.

- Что ты думаешь? - падает голос Игнасио.

- Что? Дом загорелся снаружи. В странное время: доктор Афонсу как раз ушёл! Бенедикта принесла Тьяго неожиданно, их там не должно было быть… А вот нам с Мануэлем некуда было деться. При этом Ману, хоть он и молодой парень, не мог действовать полноценно из-за ребра. Дверь и единственные два окна без решёток заклинило.

Следом за пульсом к горлу подкатывает тошнота. Запах свежей еды вдруг кажется издевательством.

Игнасио смотрит на меня в упор.

- Ты уверена?

- Да. Ещё я уверена, что был странный запах снаружи. Сначала подумала на палёную смолу, но… больше похоже на что-то горючее. Чем могли облить веранду.

Молчание становится липким, осязаемым.

- Это серьёзное обвинение.

- О да! Но, надеюсь, вы простите мне некоторую серьёзность, когда я чуть не сгорела заживо и когда всё указывает, что это было подстроено?!

Мужчина втягивает воздух. Чашка застывает в паре сантиметров от его губ, взгляд медленно смещается в сторону, в тень книжных шкафов. Желваки на скулах проступают особенно резко. Плечи похожи на натянутую дугу арбалета.

- Хорошо. Я тебя услышал.

Он отставляет чашку, пытается встать…

Видимо, опять на автомате, от этих мыслей - тоже слишком резко.

Рука хватается за спинку кресла. Пальцы до белизны впиваются в обивку, и он застревает в нелепой, полусогнутой позе.

- Как ваша нога? - Злость на весь мир вдруг вытекает из меня.

Подаюсь вперёд. Игнасио не отвечает. До меня внезапно доходит, что несмотря на весь лоск он же тоже выглядит так, будто не спал толком ночью!

- Сильно болит?

Мужчина только трёт переносицу - как-то устало.

- Сядьте обратно.

- Я пригласил тебя позавтракать. - Рука наконец улетает от лица. - А не приказывать мне.

- Извините, я ошиблась. В кресло не садитесь - лучше вот туда, на диван.

“Диван” пристроен к стене, как “уголок” в советских кухнях, там должно быть удобно.

Несколько секунд мы режем друг друга взглядами. Я подлетела достаточно близко, чтобы видеть, как в его зрачках дрожит моё отражение. И как чернота растёт, затапливая радужку… На красивом виске бьётся венка.

Упрямец медленно берёт трость.

И идёт к дивану - уже с видимым трудом.

Опускается, в этот раз не прикидываясь, тяжело и осторожно.

Очень хочется вдруг сказать, что ему не стоило лезть через окно в огонь!

И то же время - я так благодарна, что он полез…

За время работы в хирургии я видела много подвигов. Но, конечно, это только вокруг. В мою сторону их и представить было невозможно. Я же сильная женщина. Это я могу провести двенадцать часов за столом, не чувствуя ни ног, ни спины под конец. Это я закрою смену, если кто-то запил или заныл. Это мне можно позвонить в три часа ночи, чтобы получить врачебный совет! Я… даже умирала тихо, никого особо не беспокоя. А уж при жизни…

Меня и подвезти до дома ночью никто не предлагал. А чтобы кто-то тащил на руках? Когда ему самому больно и так откровенно это во вред? Ну полный идиотизм же!

Дыхание сбивается, в груди печёт как от ожога.

- Вытяните ногу, - звучит приглушённо голос.

Опускаюсь прямо перед диваном. На пол, на ворсистый ковёр, мужественному идиоту в ноги.

- Снимайте штаны, - поднимаю взгляд. - Пора.

- Ты издеваешься надо мной? - рычащие нотки припёртого к стенке тигра.

Если бы я могла, то картинно, как в фильмах, отпустила бы край медицинской перчатки, которую только что надела - он бы шлёпнул мне по руке, эффектно и красиво.

Но до изобретения перчаток здесь ещё лет сто.

- Ни в коем случае. Помочь вам?

Самое странное - я чувствую, что ему правда уже некуда отступать.

Ему паршиво. Он это показал. А ещё вчера он снова видел, как я работаю. И сам пригласил сюда, остаться наедине… Ну давай! Добром за добро? Доверься мне?

Длинные мужские ресницы подрагивают, пока сеньорство смотрит на меня сверху-вниз.

А потом широкие ладони ложатся на ремень - и он резко, с каким-то вызовом расстёгивает пряжку.

Чёрт.

Я планировала, что буду чувствовать себя… более профессионально в этот момент. Что внутри щёлкнет привычный тумблер, превращающий меня в медицинского робота. А я вдруг смотрю на эти съезжающие мужские штаны - и в груди трепыхается. По шее ползёт лихорадочный жар.

К счастью, мне хватает ума тут же опустить взгляд - и сосредоточиться на приоткрывшемся бедре.

Там, как и стоило ожидать, большой шрам.

Неровный. Багрово-сизый. Впалый - видимо, из-за того, что часть мышцы вырезали вместе с осколками. Тонкая, свежая кожа чем-то похожа на застывшую лаву. Наверное, это некрасиво… Он поэтому стеснялся?

Но меня шрамом так-то не смутить.

Мягко касаюсь рубца. Рука Игнасио мгновенно дёргается к моей, пальцы почти смыкаются на запястье - но он замирает в паре сантиметров.

Бедро каменное при нажатии. Сильный спазм, мышцы как жгуты.

- Это защитная реакция. - Не понимаю, почему мой голос звучит хрипло и не так чётко, как хотелось бы. - Вы перегрузили слабое место, и ваши мышцы, чтобы сберечь и без того пострадавший нерв, застыли.

Упираюсь плечом в его колено, фиксируя ногу. Медленно прощупываю пальцами “узел” - место, где мышцы сжались от боли сильнее всего. Упираюсь туда основанием ладони. Выпрямляю руку, наваливаюсь всем весом…

Понятия не имею, что думает об этом мужчина из позапрошлого столетия! Но он шумно втягивает воздух.

Его затылок коротко шуршит по обивке. Пальцы тоже… Мышцы под моими пальцами пульсируют и сопротивляются… Но медленно начинают таять, как воск.

- Дышите, - велю тихо, раз профессиональный тон мой куда-то делся. - Сейчас будет неприятно.

- Что ты…

Погружаю пальцы в подвздошную мышцу на его животе, чуть выше паховой складки.

Только не поднимай взгляд, Лаура…

Я всё равно вижу, как его выгибает. Слышу резкий выдох. Его рука дёргается к моему плечу - и вдруг, когда я неудачно подаюсь вперёд, мажет по лицу. Пальцы застывают на моей скуле.

Я, вся, застываю тоже.

Как бабочка, пришпиленная к пенопласту.

Нас обоих словно пришпиливает одной иглой! Мы всё же встречаемся взглядами - и я не могу отвести свой. Всё тело деревенеет. Дыхание сбивается. К груди поднимается волна жара, кожу покалывает.

Красивая, шершавая ладонь не может оторваться от моего лица.

Не знаю, каким чудом я сбрасываю оцепенение. Быстро, как от погони, "сбегаю” вниз и разрываю контакт.

- Так, - с трудом перехватываю мужскую голень, - Теперь надавите пяткой на мою ладонь. Чуть-чуть.

Не знаю, почему этот властный мужик до сих пор меня слушается!

- Ещё. Достаточно, расслабьтесь…

Эффект… да, эффект приходит. Пять секунд напряжения - и я чувствую, как его нервная система сбрасывает блок. Мышцы становятся податливыми.

- Легче? - решаюсь спросить наконец.

Ответа приходится ждать долго.

- Да, - на выдохе.

Ну и славно. Выдыхаю тоже, чувствуя, как руки звенят от перенапряжения. И сажусь на диван рядом, оставляя между нами пару сантиметров наэлектризованного воздуха.

Мы ещё некоторое время молчим.

Я… честно пытаюсь разгадать, почему этот момент кажется мне таким эмоциональным.

Здесь точно нечего смущаться.

Я врач. Он - пациент. Один из пары десятков, обретённых мной уже здесь, за последнее время! Но “пациент” мой запрокидывает голову, его широкая грудь ходит под рубашкой. Острый кадык двигается под кожей, взгляд из-под длинных ресниц косит на меня, сверкая.

Рука грубовато натягивает штаны вверх - а потом берёт отложенный на лавку сюртук и прикрывает… пах.

Совершенно очевидную эрекцию.

И меня вдруг жжёт как девчонку. Просто бросает в кипяток! Мысли путаются, завязываются причудливыми узлами.

Он пациент… И в этом мире между нами пропасть. Не может быть никаких отношений - сколь угодно нормальных и приемлемых!

Но кто вообще сказал, что я должна думать об отношениях?!

Он… мужчина.

Очень красивый. Горячий. Функционирующий - как вот прямо сейчас я могла убедиться. И, как выяснилось, вовсе не такой ужасный, как нарисовало моё сознание поначалу.

Вопреки всем доводам разума, вопреки всему, чем я жила, мне вдруг… дико хочется, чтобы он ещё раз “неудачно” коснулся моего лица.

А можно и груди.

Чтобы вот эти сильные, мозолистые руки подхватили меня снова. Прижали к этой стенке. Хочу, чтобы он поцеловал меня, по-взрослому и беспардонно - со вкусом солнца, кофе и с жаром этой дикой страны!

Мне снова двадцать! Я вдруг просто хочу…

О чём я думаю?

Трезвая мысль прорывается в облако нетрезвых - и картинки в бешеном эротическом калейдоскопе рассыпаются. Я даже слепну ненадолго. С трудом понимаю, что мы так и сидим у стены - и ничего не изменилось. Только мужское плечо обжигает моё даже с расстояния в пару сантиметров.

- У меня с каждым днём всё больше вопросов к тебе, - голос Игнасио глухо, низко вибрирует.

- Отвечая на один из них: я могла сделать так три недели назад, - шиплю мстительно.

Пауза…

- И сможешь снова?

- Мм, да. Только это было не лечение. Во время лечения я тоже должна буду вас касаться - но оно приятным не будет, совсем.

- Да… кажется, ты говорила, - прикрывает глаза сеньорство.

Слушай, а ты не мог бы не занимать такие вызывающие позы и не двигать своим кадыком так откровенно?!

Хватаюсь за лоб. Всё, официально: у меня едет крыша от гормонов в этом юном теле. А ещё были исследования - что у людей после стресса и опасных ситуаций повышается либидо. Мол, нервная система требует разрядки, да и инстинкт размножения срабатывает. Вот это тоже явно про меня!

Надо… вспомнить о своих планах, в которые случайная, необдуманная связь с мужчиной выше меня статусом никак не входила. Особенно если предполагается ещё и лишение девственности - и всякие прелести этого времени.

- Вы же сами видите, что вам нужно что-то делать, - тру виски, цепляюсь за план. - Вернуть силу и подвижность. Я помогу.

Урод-полковник угрожает тебе на твоей земле - ты же не хочешь это проглатывать?

- Поверить не могу, что я начал тебе верить, - его голос звучит глубоко. И тоже как-то… неудовлетворённо. - Но хорошо. Ты что-то желаешь взамен?

Сдуваю прядь с лица.

Желаю? Помимо защиты своей жизни дальше? Да, вот, план же… Но мне почему-то кажется, что сеньорству не понравятся разговоры о моей свободе и счастливом отбытии в закат прямо сейчас. Момент… не располагает.

- Может быть. Я подумаю.

Игнасио просто сидит, закрыв глаза, рука сжата в кулак рядом с моей.

- Афонсу пока придётся пожить в доме. Я выделю под лазарет комнату внизу. Попроще гостиной.

- Будет здорово. - Выдерживаю паузу. - Как вам кажется, это не слишком разозлит полковника?

- За полковником прослежу.

Тру запястьем лоб.

- Расследуйте, пожалуйста, что произошло.

И я медленно, не дожидаясь новых сигналов, встаю.

Понятия не имею, хочет ли сеньор меня остановить. Стараюсь отогнать любые мысли об этом. Всё равно кажется, что хочет! Но я говорю какую-то чушь, объясняю, что должна идти - потому что действительно должна, спасать остатки разумной прежней Лауры.

Мне кое-как удаётся сбежать.

Нам обоим нужно остыть.

***

Следующие пара дней идут… сносно. О пожаре сложно забыть, но жизнь на фазенде потихоньку возвращается в привычное русло. Ударяют тропические ливни, вымывая из воздуха гарь - и прибивают пепелище.

Под лазарет нам выделяют бывшую кладовую в северном крыле. Каменный мешок с толстыми стенами, но парой окон, с которых снимают решётки… Здесь темновато. Зато от пола тянет холодом, что на пользу больным при общей жаре.

Бенедикту и Тьяго я ещё на пару дней оставляю в лазарете, как и Мануэля.

Получается, что я снова работаю в господском доме. Мне кажется, все вокруг даже перестают понимать, какой у меня распорядок. И я внезапно не перегружена работой. У меня есть свободное время: чтобы приводить себя в порядок, чтобы банально поспать!

Однажды днём я захожу в нашу каменную прохладу проведать Мануэля и Бенедикту с ребёнком. Но в комнате тесно. Муж Бени, ещё двое парней из барака и даже милая Лузия сбились в плотную кучу у окна. Они спорят вполголоса, перебивая друг друга резкими жестами.

Стоит мне переступить порог, как звук обрывается. Шесть пар глаз вонзаются в меня. Лузия робко улыбается, муж Бени застывает.

- Что происходит? - подхожу к ним, здороваясь со всеми.

Миг даже кажется, что они прячут что-то… от меня.

Но нет.

Всё оказывается ещё тревожней.

- Кажется, всё ясно, Лау, - выдаёт Мануэль, спрыгивая с кровати. У него флёр предводителя всей этой группы - мне казалось так раньше, и я только больше уверяюсь сейчас. Парень убийственно серьёзно хмурится. - Нам нужно бежать отсюда. Всем вместе.