Глава 47 А она красивая

Я надела обычное платье. Конечно, оно могло считаться нарядным для девицы моего круга, но на аристократку не тянуло. Однако, ввиду отсутствия чего-то другого, под тёплый старенький плащ с капюшоном я надела именно его.

Когда вышла во двор, пряча руки в меховую муфту, Роман Михайлович слегка нахмурился. Карета, ожидавшая нас, стояла поодаль. Он шагнул ко мне и осторожно уточнил:

— А у вас нет плаща потеплее? Кажется, погода нынче уже не та.

Я хмыкнула.

— Во-первых, — произнесла я, — как удивительно вы играете словами. Только что называли меня на «ты», теперь снова на «вы». Уж определитесь…

Роман Михайлович слегка смутился.

— Простите, Анна. Я играю роль вашего жениха перед окружающими, поэтому смею называть вас на «ты»… в определенных моментах. Если вас это удручает, мы можем оставить более официальную форму обращения.

— Мне, в общем-то, всё равно, — прервала я его. — На «ты» так на «ты», на «вы» так на «вы». Делайте, как вам угодно.

— Хорошо, — Роман Михайлович склонил голову.

А я почувствовала очередной всплеск досады. Какой официальный и отстранённый! Хотя это отличное напоминание о том, что всё между нами не настоящее.

— Давайте останемся друг для друга на «вы», — вдруг решила я, ощущая, что так расстояние между нами будет достаточно далёким.

— Хорошо, — согласился Роман Михайлович. — Однако вернёмся к вашему одеянию. Мне кажется, вы одеты очень не по погоде, и это промах с вашей стороны…

Я скривилась.

— Знаете, Роман Михайлович, вы взрослый, образованный, где-то, наверное, гениальный молодой человек… — он удивлённо распахнул глаза, — но вы порой настолько слепы к очевидным вещам, что у меня не хватает слов.

Он помрачнел, а я продолжила:

— Этот плащ — всё, что у меня есть. Я не вашего круга, Роман Михайлович, и одежды у меня не так много. Вам нужно как-то к этому привыкнуть.

Вот тут-то молодой человек покраснел. Я заметила это даже в полумраке.

— Ах, простите, — произнёс он. — Действительно, мой недосмотр. Вот, возьмите!

Он стянул свой длинный, шикарный плащ, подбитый мехом белой лисы, и накинул мне на плечи, оставшись в одном камзоле и рубашке.

— Нет-нет! — возмутилась я. — Я не это имела в виду…

— А я имею в виду именно это! Не противьтесь, — он начал завязывать тесьмы у моего горла с очень хозяйским видом.

Я поймала себя на том, что от моего сарказма не осталось и следа.

— Пойдёмте, — сказал молодой доктор, схватил меня за руку и подвёл к карете. Помог забраться, после обошёл и сел рядом.

Мне было ужасно неловко.

— Но вы ведь замёрзнете… — начала я, однако он требовательно поднял руку, останавливая готовый сорваться с губ словесный поток.

— Послушайте, я не могу позволить вам испытывать неудобства, особенно тогда, когда сам позвал вас на увеселительное мероприятие. Давайте оставим ненужные споры. В карете нормальная температура. В ресторане будет не хуже. К тому же я мужчина — что со мной может случиться?

Я посмотрела на него с неудовольствием.

— Как будто мужчины не болеют… — пробормотала язвительно.

— Мужской организм крепче женского, и это факт, — добавил он с таким самодовольством, что я вспыхнула.

— С чего вы это взяли, Роман Михайлович? — не удержалась я. — Женский организм, между прочим, гораздо более вынослив. Вряд ли какой-либо мужчина пережил бы хотя бы одни роды и остался бы в своём уме!

Роман Михайлович уставился на меня так, будто я сморозила что-то совершенно дикое. Но я не собиралась отступать.

— Что вы на меня так смотрите? — заставив себя ухмыльнуться, спросила я. — Вы ведь знаете, что боль при родах приравнивается к боли, равной перелому двадцати костей одновременно! Какой мужчина способен перенести такие муки и остаться в своём уме? И уже на следующий день бегать по дому с ребёнком на руках!

Ну… насчёт бегать я, конечно, немного преувеличила. Не всякая женщина вообще с кровати встанет. Но я решила не заострять внимание на своей оплошности.

Роман Михайлович некоторое время рассматривал меня с определённым ошеломлением, а после выдохнул:

— Откуда такие сведения, Анна Александровна? Не думаю, что боль можно как-то померить…

— А вот и можно, — ответила я. — Над этим работают учёные мужи, которые много чего исследуют!

Далее он не возражал. Я, конечно, опустила тот факт, что учёные мужи исследовали этот вопрос в другом мире. Он, наверное, подумал, что у моего так называемого отца были друзья или сообщники, которые могли, в силу своей любви к науке, заняться подобными вопросами.

Некоторое время мы ехали молча. Я проклинала на все лады карету, которая подпрыгивала на каждом камушке, а Роман Михайлович был весьма задумчив.

Наконец он произнёс:

— А знаете, что поражает меня больше всего?

Я удивилась и уточнила:

— Что же?

— Как вы умудрились отыгрывать роль беспросветной дурочки так долго? И зачем вообще это было нужно? Притворялись недалёкой, неумной, развратной девицей, всячески портили себе репутацию и рушили собственное будущее. А потом — раз, и перестали. Приняли иную форму поведения. Объясните мне, я не могу вас понять.

Я замерла.

Ах, это сложный вопрос… А ведь действительно, местная Анна Александровна была той еще штукой! Я так понимаю, жизнь у неё была не сладкой. Отец, каким бы он ни был учёным и уважаемым человеком, дочерью не занимался. Она росла в деревне, никакими специальными навыками или способностями не обладала. Попав сюда только ради имени отца, работать не пожелала. Может, слишком юная. Может, просто не приученная добиваться чего-то в жизни, ставить перед собой какие-то задачи и достигать их.

Не знаю — не мне судить. Но вот действительно парадокс: она была такой, а я — совершенно другая. И скрыть эту разницу, похоже, уже совершенно невозможно.

Что же мне ответить? И чтобы ответ не был абсолютно лживым. Я не люблю лгать. Я не хочу лгать. Хочу быть искренней и открытой перед всем миром — насколько это возможно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Не знаю, что вам ответить, — ответила прямо. — У каждого из нас есть свои… странности. У каждого бывают трудные времена и времена получше. А ещё существует такая вещь, как душевные терзания. Считайте, что я была немного не в себе. Считайте, что искала свой жизненный путь и не могла определиться. А теперь — нашла.

Роман Михайлович посмотрел на меня пытливо.

— Так в чём же ваш жизненный путь?

Я мечтательно улыбнулась.

— Хочу изменить этот мир к лучшему при помощи медицины!

Роман Михайлович тоже усмехнулся и более расслабленно откинулся на спинку сиденья.

— Вы хотите иметь собственную лабораторию?

— О, это лишь малая часть того, чего я хочу! — ответила я и посмотрела на него с абсолютной уверенностью.

Он эту уверенность заметил. Насмешливость сползла с его лица, а в глазах появилось очень странное выражение. Роман Михайлович замер, рассматривая меня как какую-то диковинку.

Я не отводила взгляда. Мы смотрели друг на друга, будто открывая что-то новое.

А он, оказывается, не такой уж и высокомерный индюк, как казалось раньше. С ним можно договориться. По крайней мере, Роман Михайлович совершенно не лукавый человек. Упрямый, недальновидный, предвзятый — но искренний, честный и открытый для диалога.

О чём же, думает он, глядя на меня такими глазами?..

* * *

Роман Михайлович вообще не думал. Ни одной мысли в голове не осталось. Он смотрел на Анну Александровну и не мог отвести глаз.

А ведь она такая красивая. А ведь она поразительно умна. А ведь она обвела его вокруг пальца!!!

Вначале шла напролом. Вначале собиралась быть дерзкой искусительницей. А когда это не вышло — зашла с козырей. Открылась перед ним с такой стороны, что сердце его теперь трепетало всё громче.

Роман Михайлович не любил пустышек. Всегда их презирал. А вот женщин, которые знают себе цену и понимают, чего хотят, — ими он всегда восхищался.

Анна Александровна явно знала, чего хотела. Анна покусилась на великое. И у неё большое, доброе сердце. Такая молодая, прожившая трудную жизнь в бедности, окунувшаяся в океан унижений… Но это не лишило её силы духа.

Роман Михайлович должен был признать: эта молодая женщина — само очарование.

И если бы кучер не крикнул, что они уже прибыли на место назначения, Роман Михайлович, возможно, впервые в жизни позволил бы себе сделать этой женщине искренний комплимент…