Глава 25

Глава 25

Дома в гостиной горел торшер, мама сидела на диване и перебирала вязание — у нее были вечные носки для папы, которые тот никогда не носил. Увидела меня и заулыбалась.

— Ну как? Проводила?

— Проводила, — буркнула, садясь в кресло.

— Какой приятный молодой человек! — мама отложила спицы, посмотрела на меня с этим своим выражением «я всё вижу». — Один, без жены, дом купил, бизнес у него серьёзный. И такой обходительный! С сумками мне вот помог. Лина, ты бы к нему присмотрелась.

— Мам, прекрати.

— А что такого? Вы оба молодые, красивые. И отцу он понравился. Будете чаще к нам приезжать, раз у него тут теперь дом.

Я встала, взяла пустую чашку с чайного столика, сделала вид, что несу на кухню.

— Мам, он не тот, кем кажется.

— А кем он кажется? — продолжала вслед мама. — Ты его что ли знаешь?

Я закусила губу. Родителям обычно не вру, тем более, это мелочь, сказать, мол, это же Дагаев, вы его не помните? Мы с ним вместе учились. Но сейчас, после того, как он разыгрыл комедию, будто случайно купил соседний дом – это будет по-идиотски.

И я молчу.

— Нет, не знаю его, – выдавила. – Но просто… чутье женское.

— Ах, чутье, — мама рассмеялась. — У тебя это чутье на Антона не сработало, а теперь вдруг проснулось? Как, кстати, Антон? Вы расстались?

Антона по приказу Дагаева забросили в машину и увезли черт знает куда, и он больше не объявлялся – этого я тоже ей не сказала. Только ответила коротко:

– Да, расстались.

В кухне выкинула в мусор заварку, ополоснула чашку, поставила на сушилку. Руки действовали механически. Я думала о том, что Дагаев наговорил маме в мое отсутствие, как очаровал, как бессовестно втерся в доверие.

И еще рассчитывает, что я пущу его сегодня в постель!

– Я спать!

– Иди-иди.

Я зашла в свою комнату – на окне розовые занавески, на полке выстроились мои старые плюшевые зайцы. Окно выходило на сад, а сад — на участок Дагаева. Я сощурилась в темноту. Заросли малины, старые яблони, высокая трава. И где-то там, за забором, его дом, в котором он якобы не может уснуть.

Пусть выпьет снотворное.

А если он уже идет сюда?

Я всмотрелась в сад. Ничего. Только луна отражалась в стекле, а где-то далеко лаяла собака. Темнота, тишина. Я переоделась и накинула халат поверх белья — тонкий, летний. Белье было кружевным, черным, купленным когда-то для Антона. Но Антон его так и не увидел. А Дагаев — нет, он его тоже сегодня не увидит.

Все.

Боже, хватит о нем думать.

Сходить бы ему к черту!

Я легла в кровать и натянула одеяло до подбородка и стала смотреть в потолок. В голове крутились обрывки — его голос, хриплый, требовательный: «Оставь окно открытым». И его улыбка, когда он это говорил. И то, как он смотрел на меня при маме — с интересом, но вежливо.

А я сидела и краснела.

Прошло полчаса. Сорок минут. Час. Я не спала. Ворочалась, сбивала простыни, вставала пить воду, снова ложилась. Смотрела на часы, на темное окно, на свои руки, которые не находили места.

Не придет. Не придет, похоже, уснул все таки на природе, на свежем воздухе голову ему закружило, и он дрыхнет сейчас там, а я тут...

Тук-тук – тихо по стеклу. И сразу еще раз, настойчивее.

Ох!

Я тут же вскочила.

Сердце сделало в груди кувырок.

Явился!

Подкралась к окну и отодвинула занавеску. И сразу наткнулась на широкую улыбку Дагаева. Он стоял внизу, смотрел вверх, и фонарь светил ему в спину. И я видела его наглое лицо так близко, за стеклом.

Как он забрался сюда? Через сад, наверное, через малину, через яблони.

Будто мы какие-то подростки.

Я приоткрыла форточку, и холодный воздух ворвался в комнату. Тут же поежилась.

— Да, сегодня прохладно, — подтвердил снизу Дагаев. Голос у него приглушенный, но четкий. — Заморозить меня тут решила? Открывай, Малышкина.

— Я, кажется, сказала тебе уже, что ты не войдешь, – шепнула и оперлась ладонями о подоконник. – Это дом моих родителей, а не место для...В общем, я тебя не пущу, забудь. Уходи.

– Н-да, пампушка моя, непросто с тобой, – рукой он уперся в кирпичную кладку, – Малышкина, твои родители уже спят. Света нигде нет. Ночь. Время для взрослых. И вот я стою под твоим окном, как чертов Ромео. Были бы мы в городе – я бы пригнал оркестр для впечатления. А так...впрочем, могу спеть и сам.

Он сделал вдох, и я поняла — сейчас, правда, запоёт. И разбудит весь дом.

— Тише! Прекрати! — прошипела, высовываясь еще дальше. — Уймись!

— Тогда открывай.

Я смотрела на него, в его уверенное лицо, блестящие глаза, и понимала — это игра. А я проиграла, еще когда к окну подошла, а, может, и раньше, когда спать укладывалась. не в растянутой старой футболке, а в кружевном белье и халатике.

Будь же он проклят...

— Ладно, – выдохнула. – Но даже если я открою – учти, Дагаев, секса не будет.

— А что тогда будем делать? – он усмехнулся. – Я только за этим и пришел.

— Сделаешь мне приятно и сразу уйдешь, – отрезала жестко. – Это мои условия.

— Однако. А если я не согласен?

— Тогда ты не зайдешь.

– Хорошо, Малышкина, открывай.

Луна освещала его лицо и усмешку, по которой сразу ясно было – слова он не сдержит.

Но он и не уйдет.

Вздохнула и распахнула окно. Дагаев тут же подрпыгнул, и легко перемахнул через подоконник. Огромный, тяжелый, он заполнил собой всю мою маленькую девичью комнату. Я и ахнуть не успела, как он толкнул меня на кровать, навалился сверху. Одной рукой распахнул халат и скользнул мне между ног, прямо под кружево трусиков.

Я вскрикнула.

Он тут же зажал мне рот ладонью.

— Тише, Малышкина, — прошептал хрипло. — Свидетели нам здесь не нужны.

Я замотала головой. Он нависал надо мной — большой, сильный, с горящими глазами. Его пальцы уже гладили меня между ног, нажимали, дразнили. Я в ответ могла лишь мычать в его горячую ладонь.

— Мокрая уже, — хмыкнул Дагаев. — А говорила — секса не будет. Так не бывает, пампушка. Я рядом – и ты уже течешь, – он надавил сильнее.

Я выгнулась дугой, вцепилась в простыни. В глаза его смотрела, и хотела, здесь и сейчас, прямо в этой комнате с плюшевыми зайцами на полке.

— Признайся, — он ускорил движения, вошел в меня пальцем — одним, потом вторым. Я застонала, запрокинула голову. — Скажи, что хочешь.

Он отнял руку на секунду, и я выдавила.

– Да...

— Чего?

— Тебя. Внутри.

Дагаев улыбнулся — довольно, хищно. Вжикнула ширинка, он приспустил брюки и, между ног мне уперлась твердая, горячая плоть.

– Шире, – он раздвинул мои бедра и встал между ними, навис надо мной. – Смотри на меня.

Я смотрела.

И снова вскрикнула, когда он в меня вошел. Он закрыл мне рот, но уже не ладонью, а поцелуем. Глубоким, чувственным, с языком. Он двигался во мне жадно, быстро, растягивал, заполнял. Я теряла сознание от удовольствия — кажется, я кончила сразу, как только он вошел, но он не останавливался. С влажными звуками ускорял толчки.

Глубоко, почти грубо, размашисто...

Я целовала его в ответ, сжимала мужские плечи, впивалась ногтями в рубашку, и шептала что-то бессвязное в ритме его толчков. Он кончил с рыком — уткнувшись лицом в мою шею, тяжело дыша, пульсируя внутри. Мы лежали неподвижно, вспотевшие и обессиленные.

— Завтра рыбалка. С твоим отцом. Пойдешь с нами? – вдруг выдохнул Дагаев.

— Я рыбу ловить не люблю.

— А я люблю, — он приподнялся и выскользнул. — Но больше люблю тебя трахать. Этим и займемся на выходных, пышка. Сразу после того, как...

– Лина, – раздался за дверью голос мамы, встревоженный и хриплый, – ты там? Я захожу, – сказала она.

И дверь скрипнула.