Глава 28

Винс

Она снова приснилась мне. Как будто идет навстречу, такая красивая, нежная, с небольшим животиком, который бережно обнимает ладонями, и улыбается. Так, как улыбалась до того, как я все испортил. Мы. Мы с Минди все испортили.

К счастью, Элисон помогли, и она сохранила ребенка. Но меня к ней не пустили ни разу. А потом Алекс вынес записку от нее, в которой было только короткое предложение:

«Больше не хочу тебя видеть. Никогда»

Я еще несколько раз пытался, а потом просто опустил руки. Я отвез тело Минди к ее родителям. Сделал это лично, потому что было бы трусостью поступить иначе. Стойко снес удары от ее отца и рассказал ему все, как было на самом деле. Я не горжусь своим единственным поступком: тем, что поддался очарованию Миранды и завязал с ней отношения. Это против правил, профессиональной этики и морали. Но меня это не остановило. Тогда я думал членом, а не головой, плевал на последствия. Потому что был законченным эгоистом, выращенным на неограниченные средства, залюбленным матерью и воспитанным отцом, который всегда учил брать то, что мне нравится. И я взял, не задумываясь. Уже через месяц после того, как в клинику, где я работал, привезли красивую блондинку, страдающую шизофренией и паранойей. Я себя не сдерживал, даже не пытался. И уже позже, гораздо позже осознал, какую огромную ошибку совершил.

Наши отношения развивались стремительно: от первого поцелуя до беременности и признаний в любви буквально за четыре недели. Я практически жил на работе, чтобы у меня в любой момент была возможность утолить свой нереальный сексуальный голод. Минди давала мне все, что было нужно в тот момент: покорность, готовность к экспериментам, любовь к боли. Она просто хотела чувствовать хоть что-нибудь на фоне лекарств, притупляющих чувства и ощущения. Мы настолько погрузились в наши отношения, что не обратили внимание на главное, и в итоге она забеременела. Барни тогда сказал мне, что я должен нести ответственность за свои поступки. Я два дня не приходил на работу и понял, что скучаю по Миранде. Поэтому принял единственно правильное в этой ситуации решение: я женился на Минди.

Я хотел забрать ее к себе, и мы уже готовились к переезду, но на фоне беременности ее паранойя обострилась. Она постоянно разговаривала о том, что, когда родит, станет мне неинтересна, и я брошу ее с ребенком. Потом подозревала меня в измене, если я задерживался или брал выходной на работе. Она говорила, что я наверняка тискаю медсестер по углам, пока она не видит. Первое время я успокаивал ее и рассказывал о том, что она ― единственная, самая любимая и близкая. Потом эти разговоры стали раздражать, и пару раз я даже прикрикнул на нее, чтобы она перестала нести чушь. А потом случилось непоправимое.

В нашу больницу перевели нового врача, Тиану Бойл. Отличный специалист, старше меня на пять лет. Кроме этого, Тиана была еще и красивой женщиной, все сотрудники мужского пола провожали ее взглядом. У меня с ней ничего не было, я даже не флиртовал с ней, как-то сразу поставил рамки и донес до нее, что женат. Вся клиника знала, что моя жена лежит здесь, и относились к ней, как к особенной пациентке, которой она и являлась. Я делал все, чтобы Миранде было комфортно. В ночи моего дежурства спал с ней вместе, практически каждый день забирал ее и возил в город на прогулки. Мы ходили в кафе, рестораны, кино, катались на мотоцикле. Все, что делала нормальная пара.

В тот страшный день я приехал только для того, чтобы привезти Миранде цветы и конфеты, о которых она просила. У меня был выходной, и мне нужно было решить несколько бумажных вопросов. Конечно, Минди была этим недовольна, но, когда я уходил, даже улыбнулась мне и поцеловала, пожелав хорошего дня. Я расслабился, а не должен был. Когда я был в конце коридора, из своего кабинета вышла Тиана. Мы поздоровались и вместе направились к выходу, потому что она тоже уходила из клиники. Не знаю, как Миранда увидела нас, но следующее, что я узнал, ― она убила нашего ребенка.

По словам Барни, у Миранды случилась истерика, когда она увидела нас с Тианой, вместе выходящих из здания, и она бросилась животом на угол стола. Успела сделать так несколько раз до того, как ее крики услышали санитары и вбежали в палату. До сих пор у меня в жилах стынет кровь, когда вспоминаю рассказ Барни о том, как он смотрел через маленькое стекло на Минди, бросающуюся на стол, пока санитар отпирал дверь палаты. Это страшно. Ее поступок заставил меня испытать такую сильную агонию, которую я до этого момента не испытывал.

После того случая я понял, что любить женщину с такой болезнью невозможно. Я каждый день буду проводить в постоянном ожидании следующего кошмара. Но еще меня волновал вопрос с беременностью. Я всегда использовал презервативы. Всегда. Без исключений. Странная догадка, даже в некоторой степени жестокая, посетила мою голову, и я попросил врача, который делал выскабливание, провести анализ ДНК. И его провели. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что ребенок не мой. Я две недели рвал на себе волосы, сдерживаясь, чтобы не ворваться к Миранде и не потребовать ответа. Особенно мне хотелось спросить, как та, которая требовала от меня верности и подозревала в измене каждую секунду, сама оказалась нечиста мыслями и действиями?

Когда Барни, который занимался ее лечением, сказал, что я уже могу обсудить это, выяснилось, что к Миранде по ночам, когда меня не было, приходил один из санитаров. Все было по обоюдному согласию. Она сказала, что секс помогает ей успокоиться и трезво рассуждать. Тогда ко всем диагнозам Минди присоединилась нимфомания. Она и правда не могла держаться подальше от членов. Я бросил практику из-за нее. Да, я все бросил и просто свалил из города и этой профессии. Слишком много неприятных воспоминаний, слишком много боли.

Говорят, мужчину жестче делает несчастная любовь, а счастливая заставляет размякнуть. Моя в некоторой степени несчастливая любовь к Элисон не сделала меня жестче. Даже наоборот, я действительно смягчился, стал обращать внимание на вещи, к которым раньше относился с юмором. Например, на свадьбе Келлана я потешался над счастливой парой и на многочисленные шуточки о собственной женитьбе отвечал искрометным юмором. А вот на свадьбе Дарка мне хотелось выть, да так громко, чтобы услышала даже Элисон, которой не было на островах. Прекрасная церемония на Гавайях, великолепная невеста и счастливый Дарк. Он даже улыбался, что было для него неслыханным. А я напился, как хрен, и начал строчить Элисон письмо.

Я отправил его в ту же ночь, когда счастливая пара удалилась к себе для первой брачной ночи. Я сел на берегу с бутылкой виски и телефоном и написал длинное письмо. И в нем все рассказал Элисон, ничего не утаивая. Потом еще полночи мучил Одри, чтобы она раздобыла мне адрес электронной почты Эли. В итоге под утро к моей девочке улетело длинное послание, в котором я сознавался во всех своих грехах и подробно рассказывал о наших с Мирандой отношениях.

С того момента прошло два месяца. Я каждый день приезжаю к дому Эли, чтобы посмотреть на то, как она вывозит маму на прогулку, как учит ее ходить в парке, и жду. Того, что она засмеется своим настоящим смехом, а не тем натянутым и едва слышным, которым смеется все последнее время. Я ищу повод оставить ее в покое и боюсь этого одновременно. Если такой у меня появится, я, наверное, просто сдохну. Потому что не могу без нее ни секунды. Я дышу ради вот этих коротких мгновений, когда вижу ее. В каком бы настроении она ни была.

Сегодня я снова у ее дома. Обычно я приезжаю на машине, чтобы она не слышала мотоцикла, но в этот день почему-то выбрал именно его. Припарковавшись на своем привычном месте, я отсчитываю секунды до того момента, как откроется входная дверь их дома, сначала выедет инвалидная коляска с Луизой, а следом за ней появится Эли. Она запрёт дом и повезет маму по подъездной дорожке к парку, где они будут гулять. Снимаю шлем и приглаживаю растрепавшиеся волосы. Неделю назад мне впервые за много лет захотелось их остричь. И я даже записался к мастеру, у которого стригу бороду. Но потом вспомнил, как нежные пальчики Элисон проводили по волосам, как тянули за них во время секса, и передумал.

Все, как по сценарию. Дверь, Луиза, Эли. Сегодня она в коротких шортах и футболке в обтяжку. Эли запирает дверь и поворачивается ко мне боком, и у меня сводит внутренности. У нее начал расти животик. Маленький еще пока, совсем крошечный, но я его уже вижу. Ладони покалывает от того, как сильно мне хочется прикоснуться к нему, поцеловать. Все мои предыдущие убеждения о детях можно вычеркнуть и забыть. Я хочу этого ребенка больше жизни. Они нужны мне ― Эли и наш малыш. Нужны, потому что я не смыслю без нее своего существования.

Эли откатывает коляску с Луизой от подъездной дорожки, а я, как будто повинуясь инстинктам, вешаю шлем на руль, вынимаю ключ из зажигания и встаю с мотоцикла. Делаю два осторожных шага в их сторону, а потом срываюсь и начинаю бежать, потому что Эли спотыкается и падает прямо на бетонную дорожку.

Я в несколько длинных шагов пересекаю улицу, благодарный за слабый трафик, и подбегаю к Элисон. Она уже практически поднялась, но я все равно беру ее за локти и помогаю выпрямиться. Она смотрит на меня огромными глазами.

– Что ты здесь делаешь? ― спрашивает потрясенно.

– Сильно ударилась? ― присаживаюсь на корточки и рассматриваю ее колени с ссадинами, пока Эли потирает ладони, которые наверняка болят от соприкосновения с бетоном. ― Нужно промыть ранки на коленях.

– Что ты здесь делаешь, Винс?!

– Приехал к тебе, ― я выпрямляюсь и смотрю ей прямо в глаза. Не могу распознать, какие эмоции в них спрятаны, просто ловлю цвет, блеск, глубину. ― Эли, нам надо поговорить.

– Не о чем, ― резко отвечает она и, развернувшись, фиксирует коляску Луизы. ― Мам, я сейчас вернусь.

Эли решительным шагом идет к дому, и я поворачиваюсь к Луизе.

– Добрый день, Луиза.

Она машет рукой с ироничной ухмылкой на лице.

– Иди уже, я буду здесь.

Я срываюсь с места и влетаю в дом следом за Эли.

– Нам надо поговорить, ты слышишь меня?! ― кричу куда-то в недра дома, где спряталась моя девочка.

– Не о чем!

Ага, ванная. Иду туда и врываюсь без стука. Эли поставила ногу на крышку унитаза и поливает коленку перекисью.

– Давай я.

– Я медсестра, Винс, если ты забыл. Операционная. Так что отстань, я все сделаю сама.

Прислоняюсь плечом к дверному косяку, спрятав руки в карманы. Рассматриваю ее стройные ноги и теперь уже не очень тонкую талию. Меня никогда не привлекали беременные женщины, но Эли… Она невероятная. Красивая, просто идеальная. Каждый изгиб словно нарисован талантливым художником.

– Ты читала мое письмо?

– Нет, ― резко.

– Почему?

– Потому что ничего нового я там не увижу.

Ее голос полон раздражения, движения резкие и нетерпеливые.

– Там все новое. Я хочу, чтобы ты услышала не только ее версию, но и мою. Это будет справедливо.

– Сколько женщин вот так убили себя по твоей вине, Винс?

У меня в груди сжимается сердце и печет. Оно снова кровоточит от упоминания о Миранде. Не потому что люблю ее и горюю о потере. Я сожалею только о своем идиотском поступке, который совершил несколько лет назад, и о том, что Минди умерла. Я взрослый человек, который трезво оценивает ситуацию, поэтому точно знаю, что она умерла не из-за меня. Ею руководили болезнь и истерика. Миранде было проще обвинить меня во всех грехах и поверить в надуманную историю, чем сталкиваться лицом к лицу с реальностью. Именно так и работает сумасшествие: человеческий разум просто придумывает себе новую реальность, чтобы защититься от настоящей жизни, и всеми ресурсами защищает свою собственную правду.

– Она единственная, ― отвечаю сквозь сжатые губы. ― И она не должна была.

– Уходи, ― произносит она устало, выбрасывая ватные диски в мусор, и промакивает влажные колени чистыми бумажными салфетками.

– Эли, прочитай письмо. Сейчас.

– Нет. Меня мама ждет, ― она уже повернулась ко мне лицом и сложила руки на груди. На налившейся сочной груди, твою мать! О чем я думаю в этот момент? О разговоре? Черта с два! Мои мысли лишь о том, чтобы Эли не посмотрела вниз и не увидела каменный стояк у меня за ширинкой. ― Я не могу так постоянно жить, Винс. Сначала одна сумасшедшая ставит себя в опасное положение, чтобы привлечь твое внимание, потом вторая сносит себе голову на моих глазах. Сколько их еще таких, Винс?! Сколько?!

– Нисколько. Больше никого нет. Только ты. Прошу, прочитай письмо.

– Нет.

– Эли, это не займет много времени.

– Нет. Нет, Винс! ― громче произносит она. В глазах появляются слезы. ― Я не хочу, ты не слышишь? Не хочу!

– Эли, пожалуйста… ― делаю шаг к ней, но она выставляет вперед одну руку, пальцами второй раздраженно вытирая уже мокрые щеки.

Я сжимаю руки в кулаки. Хочу обнять ее. Меня аж потряхивает от того, насколько сильна сейчас моя потребность, которую она не дает мне удовлетворить. Эта агония длится минуту, две. Элисон всхлипывает, но не делает ни одного движения.

– Прошу тебя, Винс, уйди. Пожалуйста.

Я крепко зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох, наполняя ноздри ее запахом.

– Хорошо, ― выдыхаю. ― Только позволь прикоснуться к животу. – Она быстро мотает головой. ― Эли, всего на секунду, прошу тебя. ― Я готов умолять об этом. Я словно одержим этим животом.

– На секунду, Винс, ― отвечает она и кивает.

Я тут же делаю пару шагов, и запах шоколада с корицей становится отчетливее. Сердце протяжно ноет за грудиной, как будто медленно умирает каждую секунду, когда я не могу ее коснуться. Становлюсь на колени, аккуратно приподнимаю ее футболку. Эли инстинктивно дергается и пытается вернуть ткань назад, но я поднимаю взгляд, и она сдается, опуская руки. Слегка приспускаю ее шорты и, не отрываясь, смотрю на маленький бугорок, в котором плещется мой сын. Или дочь. Плевать, если честно. Там частица нас двоих, продолжение Винса и Эли. Никогда не думал, что со мной вот так может быть: когда весь мир сосредотачивается на крохотном создании, которое ты даже не видишь, но каким-то образом тонко чувствуешь.

Прижимаю ладони к ее животу, и Эли вздрагивает и всхлипывает громче. А я замираю, в то время как сердце ускоряет бег и теперь молотит по ребрам, как сумасшедшее. Мой мир останавливается в ту же секунду, когда я чувствую тепло гладкой кожи. Крепко сжимаю челюсти, потому что в горле образуется едкий ком. Ну как я могу бросить их? Как могу не приезжать к ее дому, не убеждаться, что с ней и малышом все хорошо? Как я могу уйти из их жизни, когда они самое дорогое, что у меня есть?

Всхлипывания Элисон переходят в рыдания. Первым моим порывом становится вскочить на ноги и крепко прижать ее к себе. Но я понимаю, что она плачет из-за меня. Может быть, она и не плакала до этого, и сейчас я спровоцировал. Резко отнимаю руки, вскакиваю и вылетаю из ванной, из дома, проношусь мимо Луизы без единого слова. Прыгаю на байк, выбрасываю к черту шлем, завожу «Харлей» и срываюсь с места. Подальше. Быстрее. Так, чтобы стереть, не помнить, не думать. Но ладони до сих пор жжет от соприкосновения с молочной кожей, роговица пылает от застывшего изображения с ее светлыми глазами, а в ушах на повторе звучат ее всхлипывания. Так хочется сдохнуть. Как никогда.

Остаток дня я катаюсь без цели. Заезжаю на заправку, чтобы восполнить горючее, и снова еду. Сам не знаю, куда и зачем. Будто моя жизнь разом потеряла всякий смысл. Знаю, что должен вернуться в город, потому что на вечер назначено заседание «Закрытого клуба» и у меня есть определенные обязанности. Уже четыре раза звонил Дарк, но я ни разу не ответил, просто не смог. У меня как будто склеены губы, я не могу разомкнуть их и издать хотя бы звук. Я снова и снова прокручиваю в голове ощущение от прикосновения к крохотному животику Элисон, вспоминаю ее затравленный, полный боли взгляд, и моя агония разгорается с новой силой. В висок долбит: «Ты сделал это с ней».

Я останавливаюсь для очередной дозаправки, выпиваю бутылку воды, отправляю Дарку сообщение о том, что буду вовремя, завожу байк и снова еду. А через сорок минут оказываюсь на кладбище в другом городе и другом штате. Я ехал целый день, похоже, только ради того, чтобы сейчас встать на колени перед надгробным камнем с именем «Миранда Колтрейн» и крепко сжать в кулаках траву.

– Прости меня, Минди. Я не должен был к тебе прикасаться. Не должен был так поступать. Прости, детка. Прости, прости, прости, ― шепот срывается с губ, перемежаясь с полной тишиной. Я снова и снова прошу у нее прощения, рассказываю о том, как сильно сожалею.

А потом присаживаюсь рядом с камнем и просто разговариваю с ней. Говорю обо всем: о своем клубе, об Эли, о том, как влюбился, и о том, что еще одна женщина беременна от меня, а я снова все испортил. Когда солнце начинает клониться к закату, я бросаю последний взгляд на кладбище, завожу мотоцикл и отправляюсья назад в Вегас. Хотел бы я сказать, что эта поездка придала мне решимости вернуть Эли, но нет. К сожалению, я лишь облегчил свою душу, тысячу раз попросив прощения у Минди. Уезжаю с ощущением неправильности происходящего. Я не знаю, смогу ли сделать так, чтобы мы с Элисон снова были вместе, но точно уверен в том, что не позволю своему ребенку расти, не зная, кто его отец.