Глава 22
Пандемия упала на голову неожиданно, закружила в мутном, непроглядном своем мареве, отсекая от привычной жизни, отсекая от близких и родных. Никто ничего не понимает. Спекуляции? Вирус? У одного одни симптомы, у его соседа другие.
– Валечка, со мной все хорошо! Не волнуйся. – Голос мамы в трубке был веселым, ведь благодаря пандемии сын ей сам позвонил. – Температура легко сбивается! Кашля почти нет, не волнуйся! Я щас шиповника еще выпью и лягу спать, ты, главное, сам отдыхай. Давай я тебе одежду свежую принесу? Я тут тебе две футболки уже давно купила!
– Мам, не надо… – пробурчал смущенный и счастливый Валька.
Они так ничего и не решили, но было радостно, что теперь и не нужно ничего решать, теперь вообще все по-другому. Можно без тяжелых для обоих объяснений.
– Валюш, мне несложно! Я давно купила. Давай принесу. Ты совсем не заматерел, все такой же. Думаю, я не ошиблась с размером. А еще шорты прекрасные, еще в марте купила!
– Мам, не надо. Я прошу тебя, сиди дома и никуда не высовывайся.
– Валюшенька, как ты там один? В чем ты ходишь, у тебя ведь даже невесты нет! Кто о тебе позаботится?!
Валька тяжко вздохнул и кивнул стучащему по часам коллеге. Надо сворачиваться.
– Мам, обо мне есть кому позаботиться. Не волнуйся.
– Хорошо, родной. Прости меня, дорогой, я так виновата перед тобой!
– Мам! – Валька почти прикрикнул на потускневшую женщину, бравшуюся извиняться в редких телефонных звонках. – Мам, прошу тебя. Давай не будем сейчас об этом, у меня нет времени.
– Хорошо, хорошо! Прости, Валюшенька. Звони мне хоть ночью.
– Завтра утром тебе позвоню, ложись спать, если станет хуже, позвони мне обязательно.
– Хорошо. Не волнуйся.
Но на следующее утро Валька не позвонил, потому что забегался, да и мама, наверное, забыла, и еще через день забыл, а на третий день его вызвала заведующая.
– Валентин, присаживайся.
Татьяна Николаевна отводила взгляд, махнув на стул у своего стола, и полезла в знакомый каждому работнику больницы шкафчик, с бутылки из которого начинались все трудные разговоры. Сердце ёкнуло, Валька стянул маску с перчатками и пристально посмотрел на начальницу и старую мамину подругу.
Женщина развернулась и замерла, прикованная взглядом серых глаз. Виновато опустила так и не открытую бутылку на стол.
– Она умерла, Валюш.
Губы сейчас просто Татьяны – маминой одноклассницы – задрожали, и с густо накрашенных ресниц покатились слезы, прочерчивая трагичные дорожки по бледным щекам. Глубокие морщины у рта поймали слезы и, обогнув губы, спустились к подбородку.
Душа, мгновенно вспыхнув, обгорела. Валька сидел и смотрел на блестящие от слез морщинки заведующей. Наверное, какая-то шутка. Наверное, ослышался.
Два дня.
Он не звонил ей два дня, и она не звонила.
Наверное, не хотела беспокоить.
Несвятая мама не хотела беспокоить несвятого сына.
– Соседка ей скорую вызвала. Ее в четвертую отвезли, она там час прожила.
– Ковид?
Валька думал, что просто не сможет выдавить из себя слова, но, оказывается, организм функционирует как прежде.
– Пневмония.
– Ясно. Я к ней.
– Валь, нельзя, вдруг…
– Я к ней, – не слушая возражений, отчеканил Валька.
Смена теперь одна для всех – бесконечная. Вытряхнув из бумажного пакета новый спортивный костюм, принесенный Марком, замороженный Валька медленно натянул на себя приятную ткань. Содрав этикетки, выбросил в урну, подхватил зачем-то разряженный сотовый и, молча кивнув коллегам, вышел, натянув на лицо формальную маску.
На улице было так солнечно и прекрасно, будто нет странного вируса, будто мама не умерла. У природы все как прежде. Выходя с торца здания, Валька уже пересек парковку, когда на нее медленно вырулил Марков монстр.
Стекло опустилось, Марк кивнул. Он уже все знал.
– Садись.
– Нельзя, дурак!
Валька хотел послать его, вызвериться, наорать, чтобы уезжал и не высовывался, он для него потенциальная зараза, но стальной шуруп внутри захрустел, расшатались болты, и Валька, прикусив губу, коротко кивнул. Обойдя машину вокруг, Валька подергал заднюю дверь, но та была закрыта.
– Вперед, Валя.
– Нельзя!
– Вперед, – непреклонно отчеканил не видевший его уже месяц Марк.
Валька поперхнулся словами. Осторожность и ответственность требовали вообще отойти от машины и дойти пешком, тем более до больницы по кварталам пара километров, и он на месте. Но так безумно хотелось обнять Марка. Так хотелось сжать его в объятиях, уткнуться в ямку между плечом и шеей, где тонкая золотая цепочка с одним из их колец, а под ней маленькая родинка. Хотелось пропитаться и укутаться в его запах словно в шаль, но нельзя. Если он еще и его…
Нет-нет-нет! Не думать об этом! Не допускать. Марк здоров как бык и ничего, кроме воспаления хитрости, ему не грозит.
Валька отпустил ручку машины и отступил на шаг назад, собираясь развернуться и идти пешком.
Хлопнула дверь водителя, Марк обогнул машину, дёрнул Вальку за плечо и, впечатав в себя, сжал в объятиях.
– Никуда тебя не отпущу! Без тебя невыносимо! Больше не могу терпеть!
Валька пытался сглотнуть ком и подступающие слезы. Щемящая нежность раздирала, расширяла грудь. Обхватив широкую спину Марка руками, сжал знакомый свитер в кулаках, плотнее притискивая к себе Марка. Тело мелко затряслось, и Валька рывком отстранился.
Ему еще ехать к ней. Нельзя давать слабину.
– Почему ты без маски? – Валька взглянул на Марка, открывающего перед ним дверь переднего сиденья.
– Надеюсь заразиться и попасть в твое отделение, – без тени иронии ответил Марк.
– Не смей! – Уже садящийся в кресло Валька резко развернулся, собираясь отчитать беспечную половину, но слова застряли в горле.
– Не могу без тебя. А вдруг ты тут умрешь, пока я в квартире своей прячусь?
Марк смотрел взглядом побитой, обреченной собакой. В знакомых, насмешливых и циничных глазах теперь плескалась одна тоска.
Как только Марк сел за руль, Валька схватил его руку и прижал ладонь к своей щеке, целуя запястье. Было безумно горько и нежно.
Машина мягко тронулась с парковки, тенью проскользила по дворам и, объехав центральный вход больницы, подъехала к отделению морга, которое две больницы делили на двоих, потому Валька периодически мотался сюда, а Марк его отсюда забирал.
В морге все было знакомо стерильно и строго, запах формалина давно не смущал, смущала только неуместная на столе мама. Совсем другая. Будто что-то узнавшая, какую-то тайну, которую и ему суждено будет узнать в свое время.
Вот и решилось множество проблем: не надо говорить про Марка, не надо отвечать на навязчивые звонки и пытаться запихнуть свою обиду как можно глубже. Почему все так? Он так зол на нее, потому что так сильно любил ее!
Маленькая ладошка была прохладной и жесткой, всегда ухоженные ногти на руках в этот раз были обкусаны. Обычно у мамы были очень горячие руки, оттого сейчас эти холодные казались чужими.
Не будет ссор, звонков и примирений. Все закончилось, так и не начавшись. Год она бегала за ним, чтобы извиниться, и он не нашел времени выслушать ее, потому что она была виновата, он не хотел ее прощать, но любил, оттого злился вдвойне. Как она могла так с ним поступить?
Просто они несвятые. Все было кончено и не кончено одновременно. Он думал, они в самом начале, все еще впереди. Они поругаются и поскандалят, но пусть даже такая накосячившая, она будет рядом, ведь и ему нечем ее порадовать, внуков ей не дождаться.
Так много острого стекла было между ними и все это исчезло, оставив боль, тоску и раскаяние. Он теперь действительно один.
* * *
Марк заболел через три дня. Валя словно подкошенный упал в ординаторской, запутавшись в собственных ногах. Коллеги решили, что ему плохо, и засуетились вокруг.
– Валя, он в нашей больнице. – Татьяна Николаевна присела на диван рядом с лежащим на нем Валькой. – Мы сейчас разбираем закрытую палату, положим его туда. Сможешь его посещать.
Валя не просто посещал, а поселился на соседней кровати с жестким матрасом и смотрел, как никогда не болевший Марк боролся с заразой и высоченной температурой. А Валя, резко уверовав в бога, молился сразу всем, каких вспомнил. Если он потеряет еще и Марка, то это будет конец.
Сидя у постели с трудом дышащего Марка, Валька понял вторую партию очевидных вещей. Видимо, эта пандемия нужна для того, чтобы перетряхнуть его мир, вытрясти из него все заблуждения и самообман, оставив лишь правду. Правду, которая заключалась в том, что, несмотря на конфликты с матерью, он ее не ненавидел, а очень любил, и не чувство долга тут было, а глубокая обида и привязанность. И Марка, к которому он всегда относился, как к какой-то приятной неизбежности, любит так, что сейчас, у самой черты из жизни, готов перешагнуть за нее вместе с ним.
Пока его величество болело, палата успела превратиться в дорогие апартаменты, и если бы не облупившаяся краска, то можно было бы забыть о том, что они в больнице.
– Вот кто кого больше любит? – поднося ко рту ложку с супом из ресторана, спрашивал Марк. – Ты меня или я тебя?
– Я, – улыбаясь, ответил Валька.
– Нет, мой драгоценный. Ты меня чем первые дни кормил?
Валька красноречиво закатил глаза. То, что Марк пошел на поправку, Валя понял, как только тот начал жаловаться на бытовые неудобства: продавленный матрас, жуткий сортир и чью-то отрыжку в тарелках.
– Правильно, баландой из столовки. Я в ней червя нашел!
– Это был не червь, а штукатурка… – смеясь, поправил Валька.
– Ах, а штукатурка, конечно, кардинально меняет дело?
К тому моменту, как Марк поправился, ни у кого из коллег не осталось иллюзий на тему того, что их связывает, и к сожалению, чуда не случилось, такую связь никто не поддержал. Отношение резко изменилось, только после всего пережитого Валю это не волновало от слова «совсем». Эта пандемия содрала с глаз шоры, обнажила нутро, освободила от ржавых установок.
Квартиру удивительно быстро удалось продать. Валя и сам не ожидал, что так быстро получится от нее избавиться. Вернуться туда, где все напоминало о том, что никогда больше не вернуть, он бы все равно не смог. Марк, не веря в свое счастье, оперативно оформил сделку, сбагрил хомяков матери, собаку с попугаем Валя наотрез отказался отдавать и, собрав чемоданы, рванул со своим маленьким семейством в Москву, потом в Калининград, а потом в Питер, ища идеальное место для себя. Они оба были свободны, Марк забросил свои надежды на забугорное счастье, а Валя избавился от потребности скрываться и выручать коллег.
Жаль было расставаться лишь с Петровичем и Татьяной Николаевной, они приняли их такими, какие они есть, но старому тексту не место на новой странице.