Глава 30

Анфиса Петровна, отмерев, выглянула в коридор.

— Глашка, теплой воды, живо!

Глашка нарисовалась с кувшином кипятка практически мгновенно. Плеснула в рукомойник, добавила холодной воды, проверила температуру, прежде чем отступить. Григорий Иванович демонстративно тщательно намылил руки. Я машинально отметила, что он просто потер ладони друг об друга, не промывая между пальцами. Ладно. Глупо было требовать от него мыться как перед операцией, спасибо, что вообще согласился. Анфиса Петровна сама подала полотенце: лицо ее порозовело, словно то, что доктор принял условия губернаторши, снимало с нее изрядную долю ответственности.

— Так вы говорите, все, кто ходит к детям, моют руки? — оглянулся он на меня через плечо.

— Все, кто прикасается к детям, их еде или посуде, — сказала я. — Неграмотной прислуге сложно объяснять причины того или иного распоряжения, поэтому проще велеть всем одно и то же без исключений.

— Очень любезно с вашей стороны сравнить меня с неграмотной прислугой, — сухо заметил Григорий Иванович.

— Как вы сами неоднократно сегодня сказали, люди смотрят на тех, кто стоит выше их, и берут пример, — спокойно ответила я. — Если слуги увидят, что и вы делаете то же самое, что приказывают им, они лишний раз убедятся, что все делают правильно.

Только вот на лице у доктора прямо-таки огромными буквами было написано: он уверен, что совершенно зря переводит теплую воду и мыло. К счастью, вслух он этого не сказал.

— Ведите.

Мы вышли из комнаты и двинулись по анфиладе. Я шагала быстро, насколько позволяли юбки. Доктор не отставал — вид у него был как у человека, собирающегося покончить с неприятной обязанностью как можно скорее. Нутро у меня скручивало тревогой — кто знает, чем все это кончится, — но вежливая улыбка держалась как приклеенная. Мысленно я повторяла инструкции самой себе: не спорить, не умничать, по возможности поддакивать. Хватит уже и только что случившегося разговора.

Девочки при появлении мужчины притихли и все как одна натянули одеяла так, что только глаза и остались видны — и все взгляды следили за доктором.

Григорий Иванович огляделся. Окна были закрыты, но воздух казался прохладным. В нем отчетливо чувствовалось хлорное амбре.

— Вы опасались, что мои холодные руки могут причинить детям вред, а сами держите их в холодной спальне, — сказал доктор.

— Я полагаю, что спертый воздух больным детям не полезнее холодных рук, потому что в нем скапливаются миазмы.

— Вы полагаете верно. Однако охлоренная известь достаточно хорошо борется с миазмами. Еще вы могли бы устроить здесь курение по способу Гитона-Морво.

— Мне неизвестен этот способ.

Доктор снисходительно улыбнулся.

— Это курение, производимое смесью черной окиси марганца, соли и купоросного масла.

Так вот, значит, какой состав я не могла вспомнить. Серная кислота действует на поваренную соль, выделяя соляную кислоту, а двуокись марганца при реакции с ней дает воду и газообразный хлор. Еще бы фосген предложили для профилактики инфекции.

— Спасибо, я запомню, — смиренно сказала я.

Запомнить не значит пользоваться. Хотя в теории способ может пригодиться, если понадобится продезинфицировать какое-нибудь помещение целиком, не возясь с мытьем стен и потолков. Главное — потом проветрить так, чтобы можно было войти без противогаза.

— Запомните. Совершенно незачем морозить детей.

— Дети укрыты одеялами, — сказала я. — Если угодно, вы можете потрогать их руки и убедиться, что они теплые.

Доктор поджал губы, подошел к ближайшей кровати. Я взглядом указала Глашке на табуретку. Служанка, быстро сообразив, подставила ее к кровати. Григорий Иванович благодарно кивнул.

— Здравствуй, красавица, — произнес он мягко, обращаясь к девочке. Голос его, до этого холодный и официальный, внезапно потеплел. — Меня зовут Григорий Иванович, я доктор. Болит что-нибудь сегодня?

Та залилась краской, замотала головой.

— Ничего? — так же мягко переспросил он. — А что болело?

— Живот болел, барин, — прошептала она. — Давеча.

— Как именно болел? — уточнил Григорий Иванович. Девочка растерянно моргнула, и он подсказал: — Резало, давило, дергало, крутило, распирало?

— Крутило, барин.

— Язык покажи.

Девочка послушно высунула язык. Григорий Иванович наклонился ближе, не касаясь ее лица.

— Сухо во рту было, когда живот крутило?

Она покосилась на меня, потом на Глашку и едва слышно ответила:

— Было, барин. Пить хотела.

— Сильно?

— Сильно. Напиться не могла.

— А теперь?

— Теперь меньше.

— Рвало?

— Да, барин.

— Сколько раз?

Она начала загибать пальцы. Показала сложенный кулак.

— Пять раз, — кивнул доктор. — Когда в последний раз?

— Третьего дня.

— А низом ходила часто?

Девочка вспыхнула и закивала.

— Тоже третьего дня? — Снова кивок. — А вчера?

— Вчера не ходила.

— Сегодня?

Она опять кивнула, и на лице читалось желание провалиться вместе с кроватью.

— Не смущайся, милая, ничего стыдного тут нет, — продолжал Григорий Иванович. — Сегодня вода была или погуще?

— Погуще, барин.

— Крови не было?

Она замотала головой.

— Ноги не сводило?

— Крутило немного, — признала она.

— А сейчас?

— Сейчас хорошо.

Он кивнул и потянул на себя одеяло. Девочка вцепилась в него так, что побелели пальцы. Доктор чуть нахмурился, но голос остался ласковым.

— Мне нужно животик твой пощупать, голубушка. Не бойся, больно не сделаю.

Она отчаянно замотала головой. Глаза у девчонки сделались как блюдца, опасно заблестели. Еще секунда — и расплачется.

— Григорий Иванович, — негромко сказала я. — Боюсь, то что для вас осмотр, для девочки — невыносимый стыд.

Он выпрямился, смерив меня тяжелым взглядом.

— Я — доктор, Анна Викторовна. — В его голосе прорезалось искреннее возмущение. — И для доктора не существует стыдливости, когда речь идет о здоровье пациента. Немыслимо даже предполагать, будто в моем осмотре может крыться нечто неподобающее!

— Разумеется, Григорий Иванович, вы доктор, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы в тон не прорвался сарказм. — Но что поделать, если за всю свою жизнь эти дети не видели ни одного доктора? Откуда им знать, чего ожидать от незнакомого мужчины, который пытается стянуть с них одеяло?

Он замер. По лицу пробежала тень. Дошло, похоже: эти дети ни одного доктора в жизни не видели, Приказу врач был не по карману. Но сказать такое вслух он не мог.

Он коротко вздохнул, убирая руку от одеяла.

— Хорошо. Я ограничусь расспросами.

Он снова повернулся к девочке.

— Кормили сегодня?

— Кормили, барин. — Она покосилась на меня. — Барыня добрая, толокна велела дать. И киселя сладкого.

Григорий Иванович хмыкнул.

— Аппетит вернулся. Хорошо, — констатировал он. Перевел взгляд на Глашу: — Что давали пить, когда дети болели?

— Воду, батюшка. — Глаша торопливо вытерла руки о передник. — Теплую. С медом. И соленую чуток.

Доктор резко повернул голову в мою сторону. В его взгляде читалось: «Соленая вода? Вы в своем уме?»

Я не стала оправдываться. Затевать разговор об электролитах тоже было незачем.

— От простой воды их рвало сильнее. Соленая удерживалась лучше, а мед придавал немного сил, потому что есть дети не могли совсем.

— С чего вы взяли, что соленая вода удерживалась лучше?

— Мы наблюдали, Григорий Иванович, и делали выводы.

— А еще нас заставляли «Господи, помилуй» читать, — вдруг подала голос с соседней койки другая девочка, видимо, осмелев.

— Заставляли? — переспросил он. Посмотрел на меня так, будто я оседлала метлу и принялась кружить на ней под потолком палаты.

— Чтобы не пили залпом, — ровно пояснила я, прежде чем он успел достроить в голове теорию о заговоренной воде. — Пока ребенок произнесет молитву, пройдет время. Иначе они сперва не могут остановиться от жажды, а потом вода идет обратно. Когда пьют понемногу и маленькими глотками — лучше.

Доктор покачал головой, но ничего не сказал — да и не мог сказать. Молитва была прилична, понятна и богоугодна, никто в здравом уме не станет против этого возражать. Как и против того, что жадное чрезмерное питье может спровоцировать рвоту.

Он поднялся и пересел к другой девочке. Осмотр повторился — так же мягко, обстоятельно, без попыток снова стянуть одеяло. Дети, видя, что страшный доктор не делает больно и не пытается их раздеть, понемногу оттаивали. Одеяла поехали вниз — до подбородков, потом до плеч. По спальне поползли шепотки.

Наконец он дошел до кровати в дальнем от входа углу. Трехлетняя малышка спала, свернувшись клубочком.

Григорий Иванович не стал ее будить. Осторожно, двумя пальцами, оттянул нижнее веко. Потрогал лоб. Затем взял тонкое, почти прозрачное запястье и нащупал пульс. Слегка ущипнул кожу на тыльной стороне ладони.

Его лицо посуровело. Благодушие слетело без следа.

— Эта была тяжела, — не спросил, а констатировал он. Посмотрел на Глашу, замершую у изножья кровати. — Рвало ее?

— Рвало, батюшка, — испуганно закивала Глаша. — И низом… Третьего дня совсем худа была. Лежала как тряпочка, глазоньки закатила. И не просила ничего.

— Если не просила, как же пила? — Он резко обернулся ко мне. — В таком состоянии поить из кружки — верный способ задушить ребенка водой.

— С ложечки, по капле, — спокойно сказала я.

— Если девочка была без чувств, и это опасно.

— Девочка была в полузабытьи. Когда она засыпала — мы будили и давали каплю воды. Она глотала. Мы ждали и давали еще.

— Вы сидели над ней часами? — Он недоверчиво приподнял бровь.

— У нас не было другого выхода.

Он аккуратно положил ручку девочки на одеяло и встал.

— Пойдемте к мальчикам.

Я молча указала на умывальник. Глашка развернула кипу тряпья на лавке и извлекла кувшин с водой. Начала лить в рукомойник — от воды пошел парок.

Григорий Иванович поджал губы, но подошел к тазу. Намылил руки с видом человека, совершающего заведомую глупость. Смыл.

— Ведите.