Глава 2

Лавка Сумского находилась на Большой Торговой. Над входом тянулась вывеска с золотыми буквами. Сани остановились у крыльца. Я взяла с собой ридикюль и папку и шагнула внутрь.

В лавке было тепло, пахло шерстью, пылью и чем-то горьковатым, наверное, краской. Вдоль стен рядом с окнами стояли высокие лавки, на которых были разложены рулоны тканей — поближе к дневному свету, чтобы можно было правильно оценить оттенок. Еще больше тканей лежало на полках позади прилавка.

Мое появление произвело ровно тот эффект, которого я и опасалась. Приказчик, раскатывавший перед покупательницей рулон синей ткани, замер с аршином в руке. Покупательница обернулась, уставившись на меня. Второй приказчик едва не уронил коробку. Где-то в глубине лавки хлопнула дверь.

Наверное, следовало заранее предупредить о визите. Но тогда половина Большой Торговой узнала бы о нем прежде, чем я успела выехать из дома.

— Милостивая государыня, чем обязан? — окликнул меня мужчина, только что появившийся из двери в глубине помещения. — Павел Егорович Сумской к вашим услугам.

Я ожидала увидеть кого-то типа Ширяева — крепкого мужчину средних лет с окладистой бородой. Однако Сумской выглядел не старше Андрея, был выбрит по-европейски — с бакенбардами; а одет как дворянин: в темный длиннополый сюртук и неброский серый жилет. Как у большинства известных мне мужчин, подчеркнутая простота наряда компенсировалась качеством и ценой ткани.

— Простите, Павел Егорович, что без предупреждения, — чуть склонила голову я.

— Для нашей лавки ваш визит — большая честь. Какие ткани изволите посмотреть?

— Признаться, я не за покупками. Я хотела бы поговорить с вами о деле. Не могли бы вы уделить мне немного своего времени?

— Сколько угодно, милостивая государыня. — Он отворил передо мной дверь в глубине лавки, из которой появился. — Прошу вас.

Кабинет был небольшим. Конторка — похоже, хозяин лавки предпочитал работать стоя. Два кресла и столик между ними у окна. На столике красовались образцы тканей, похожие на те, что привозила мне портниха: вероятно, с особо ценными покупателями Сумской работал сам. Шкаф, заполненный книгами и конторскими журналами.

Сумской указал мне на кресло, сам сел напротив.

— Чем могу быть вам полезен?

— Вы, должно быть, слышали, что я заинтересовалась делами сиротского приюта.

— Об этом слышал уже весь Светлоярск. Милосердие делает вам честь. Вы хотите просить у меня пожертвования?

— Я хочу просить вас стать казначеем.

Пауза была почти незаметной.

— Должно быть, я вас неправильно понял, Анна Викторовна.

— Видите ли, окунувшись в повседневные заботы приюта вместе с другими дамами, я обнаружила, что Приказ общественного призрения не может удовлетворить все нужды сирот. Мы — это Софья Андреевна Белозерова, Елизавета Михайловна Арсеньева, Евдокия Степановна Покровская и ваша покорная слуга — решили создать попечительский комитет. Комитету нужен казначей. Дамы очень высокого мнения о ваших способностях и вашей честности, Павел Егорович…

Я ожидала польщенной улыбки, возможно, смущения, но Сумской смотрел задумчиво и спокойно.

— … и утверждают, что лучшего казначея попечительскому комитету не найти. Я приехала предложить вам эту должность…

Я сделала паузу, но опять не услышала «почту за честь» или чего-то в этом роде. Пришлось спросить прямо:

— Нужно ли вам время обдумать наше предложение?

— А что именно должен будет делать казначей? — ответил он вопросом на вопрос.

Я действительно ожидала, что человек согласится взвалить на себя здоровенный кусок работы, не поинтересовавшись своими обязанностями?

А ведь именно этого я и ожидала. Успела привыкнуть, что все молча берут под козырек — в смысле, кланяются — и говорят: «Да, милостивая государыня. Будет исполнено. Как пожелаете».

Придется возвращаться в реальность, пока корона не сдавила мозги окончательно. Я раскрыла папку.

— Вам удобнее слушать или читать?

— Я вас слушаю.

Я снова закрыла папку — все, что в ней было, написала я сама, так что знала почти наизусть.

— Комитет, в котором мы просим вас быть казначеем, предполагается учредить при губернском Приказе общественного призрения. Он будет иметь отдельные капиталы по назначениям. Первый — для сиротского приюта. Комитет не распоряжается штатными суммами, не управляет заведением и не подменяет Приказ. Он собирает пожертвования, предлагает расходы по целевому назначению, ведет книги учета и отчитывается перед Приказом о собранных и потраченных средствах. Собственно, учет, выдача денег и отчеты перед Приказом как раз и лягут на плечи казначея.

— Где будут храниться деньги?

— Основной капитал — особый счет при Приказе. Сумма на текущие расходы — в запираемом ящике у казначея.

— И велика ли эта сумма?

— Это мы определим вместе с вами, если вы согласитесь. Так же, как и частоту передачи новых пожертвований на основной счет. Не будете же вы, в самом деле, по пять раз на дню запирать свою лавку и бежать в Приказ.

— Я еще не согласился, Анна Викторовна.

— Прошу прощения. — Я склонила голову. — Ни в коем разе не хотела на вас давить. Первый капитал предназначен на чрезвычайные санитарные расходы, врачебное наблюдение и медикаменты, обучение ремеслам и улучшение быта воспитанников сверх установленного содержания.

Сумской едва заметно нахмурился.

— То есть на конкретные цели, а не на общие нужды.

— При всем уважении к господам из Приказа — они собирают на общие нужды, и в результате ни один жертвователь не знает, на что именно потрачены его деньги. Мы хотим избежать такого положения дел.

— Казначей выделяет деньги по устным просьбам попечительниц? — продолжал расспрашивать он.

Тогда это не казначей, а наивная фиалка. Я проглотила эту фразу и ответила:

— Исключительно по письменному постановлению. Постановление утверждается на заседании комитета и подписывается большинством собравшихся.

— В вашем комитете четыре дамы. Три собрались. Две за расход, одна против. Этого достаточно?

Кажется, этот Сумской — зануда почище Андрея. Впрочем, для казначея это только в плюс.

— Достаточно, — кивнула я.

— А если речь идет о половине капитала?

Что-то я перестала понимать, кто кого собеседует. Это не казначей, это просто какая-то ревизионная комиссия в одном лице. Что не отменяло главного: вопросы он задавал толковые. Я раскрыла папку и взяла карандаш, чтобы оставить себе заметку.

— Вы правы. Значит, нужно установить предел: какие расходы утверждаются большинством присутствующих, а какие — большинством всего состава. Тем более что я рассчитываю на расширение комитета.

— Постановление о расходе должно быть в двух экземплярах, — сказал Сумской. — Одно остается в делах комитета, другое — у казначея при книге расходов.

Это ж сколько бумаги переведем — «Гринписа» на них нет.

Но на самом деле он был прав. Только…

— Означает ли это, что вы согласны?

— Это означает, что прежде ответа я хочу понять, можно ли это дело устроить порядочно.

То есть убедиться, что должность казначея не означает почетное право отвечать за чужой бардак.

Он продолжил задавать вопросы. О срочных расходах. Об отчетности. Где-то соглашался, где-то качал головой. Я слушала. Время от времени записывала и все яснее понимала, почему дамы назвали именно его. Наконец Сумской откинулся на спинку кресла.

— Положим, устроить кассу порядочно возможно. Теперь я хотел бы понять, откуда вы намерены брать деньги.

— Из пожертвований. — Странно, что приходится объяснять вещи, которые подразумеваются почти сами собой. — Кроме того, мы хотим устроить благотворительную ярмарку.

— Кто будет жертвовать?

— Дамы. Дворяне. Купцы. Все, кто пожелает участвовать.

Павел Егорович помолчал.

— С купцами могут возникнуть затруднения.

— Почему?

Впрочем, я уже начинала догадываться.

Он уставился на папку на моих коленях.

— Могу я говорить откровенно?

— Разумеется.

— Даже если услышанное вам не понравится?

— Обычно вопрос о праве на откровенность подразумевает именно то, что услышанное не понравится, — пожала плечами я.

— Среди поставщиков губернаторского дома идет разговор, что прежние договоренности теперь мало чего стоят.

Мне даже не нужно было спрашивать, в чем дело.

— Ширяев.

— Неважно. Никто не бегает по городу с жалобами. Просто с глазу на глаз рассказывают то, что, как предполагается, может оказаться полезным слушателю.

— В качестве предупреждения, — подхватила я. — И, кажется, я даже знаю, что именно рассказывают. Постоянного поставщика заставили исполнить срочный заказ по цене на четверть ниже прежней. Отказаться он не мог, поскольку речь шла о губернаторском доме. Работу приняли, претензий не предъявили. А затем на балу при всем губернском обществе оказали особое внимание его конкурентке. Так?

Сумской кивнул.

— Интересует ли вас версия другой стороны? — спросила я.

Он помолчал.

— Анна Викторовна, в таких делах у каждой стороны своя правда. Однако своя рубашка ближе к телу. А наша, купеческая, сторона такая: сегодня цену сбили типографу, завтра пересмотрят счет за сукно, свечи или дрова. А если работа чем-нибудь не угодит, претензий не предъявят и исправить не позволят. Просто найдут другого и при всех покажут, насколько тот лучше.

Андрей меня предупреждал. Надеялся, что сможет успокоить Ширяева. Я тоже надеялась. И зря. Потому что дело было не только в нем.

— Мы действительно пересмотрели цены поставщиков. Не всех, но многих, — признала я. — Вы умный человек, Павел Егорович. Полагаю, вы поняли почему.

— Вы спросили, почему с купцами могут возникнуть затруднения, я ответил, — сказал он вроде бы не о том. — Вы могли поступить справедливо. Купец даже может признавать, что вы поступили справедливо. Но все равно решить, что иметь с вами дело опасно.

— Потому что я считаю деньги?

— Потому что вы жена губернатора.

— И моя просьба будет звучать как приказ, — поняла я.

Он кивнул.

— Даже если я сразу оговорю, что участие добровольное?

— Кто-то вам не поверит. Кто-то поверит, но задумается — заметите ли вы отказ. Узнает ли о нем губернатор. Не окажется ли сосед, пожертвовавший больше, человеком более благонадежным. Не припомнят ли скромность дара при следующем заказе.

— А еще я умею считать деньги и менять поставщиков, — хмыкнула я.

Сумской не улыбнулся.

— Именно.

Я покрутила карандаш.

— За меня может поручиться Софья Андреевна Белозерова. Евдокия Степановна тоже известна в городе достаточно хорошо. Возможно, отец Павел.

— За что именно они могут поручиться? — переспросил Павел Егорович.

— За то, что это не очередная прихоть губернаторши. Что мы действительно собираемся заниматься приютом, а не провести одну ярмарку, покрасоваться перед обществом и забыть.

— Софья Андреевна может поручиться за серьезность вашего намерения. Отец Павел — за пользу дела. Но ни тот, ни другая не ответят купцу на главный вопрос.

— Что будет, если он откажется? Ничего.

— Я, — он сделал ударение на этом слове, — вам верю, Анна Викторовна.

— Но остальные не обязаны, — догадалась я.

— Если вы устроите дело так, чтобы никому не приходилось беспокоиться о вашем благоволении, тогда с купцами можно будет говорить.

— Что вы предлагаете?

— Вы сами не разъезжаете с просьбами. Пусть это делают дамы из вашего комитета. Никто не сообщает вам, кто именно отказал. Если человек желает пожертвовать без имени, его имя не появляется ни в отчете, ни в благодарностях. Размер пожертвования не обсуждается публично.

Похоже, рубрику о лучших людях города придется убрать. Либо сделать ее платной. Спонсор этого выпуска сборника… Я едва не захихикала, но заставила себя вернуться к словам Сумского.

— Нельзя, чтобы один купец дал десять рублей и прослыл скупцом только потому, что другой дал сто, — сказал он.

— Но и в этом случае придется полагаться на мое честное слово и честное слово других дам. Что мешает нам шептаться в гостиных?

Сумской помолчал.

— Ничего не мешает, — признал он. — На бумаге можно запретить составлять списки отказавшихся. Нельзя запретить одной даме шепнуть другой на ухо.

Я демонстративно развела руками.

— Значит, заверение, что мне не сообщат, ничего не гарантирует.

— Полной гарантии здесь быть не может. Но можно сделать так, чтобы дамы вашего комитета вообще не обращались к купцам, пока те сами не выразят готовность разговаривать.

— Боюсь, ваше предложение несколько запоздало. Дамы уже обращались к купцам. Да вы же сами, Павел Егорович, пожертвовали приюту холсты.

Он с улыбкой покачал головой.

— Я не думал, что жертвую по настоянию губернаторши. Софья Андреевна попросила у меня холст для детей, которым нужны были простыни. Конкретную вещь для конкретной нужды. Я мог дать холст, мог предложить полотно похуже или подешевле, мог сказать, что сейчас товара нет. Разговор остался бы между нами. — Он посмотрел мне в глаза. — Или нет?

Я задумалась, припоминая, как мы обсуждали, кто к кому поедет.

— Я знала, что она обратится к вам.

— Значит, узнали бы, что я отказал.

— И это бы ничего не изменило в вашем положении, — напомнила я.

Он улыбнулся.

— Мы начинаем ходить по кругу, милостивая государыня. Я вам верю. Остальным нужен человек, которому они могут отказать без страха и зная, что их отказ не дойдет до ваших ушей.

— И где же его взять?

— Я мог бы взяться за это. Поговорить с людьми, узнать, кто готов иметь дело с вашим комитетом. И сообщить только о тех, кто согласится.

— Вы рискуете своей репутацией, Павел Егорович. Многие решат, что вы говорите от моего имени — а ведь вы по-прежнему не согласились стать казначеем.

— Я буду говорить правду с самого начала. Что дамы предложили мне стать казначеем, а я пока не дал ответа и выясняю, возможно ли устроить дело порядочно.

— Однако получается, что вы уже взвалили на себя обязанности, на которые не согласились, — покачала головой я.

Сумской чуть улыбнулся.

— Пока я лишь выясняю, стоит ли на них соглашаться.

— И что еще вам требуется выяснить?

Он посмотрел на исписанные мною листы.

— Будут ли правила, которые мы сейчас обсудили, обязательны для всех. Не только для казначея.

— Будут обязательны для всех, и для меня в том числе.

Он помолчал еще мгновение, словно проверяя не мои слова, а собственное решение.

— В таком случае я согласен. А что до ярмарки, о которой вы упомянули… Нам придется встретиться и поговорить о ней позже.

— Пока у меня есть только идея, — призналась я. — В общих чертах.

И развивать эту идею сейчас определенно не следовало. Если просьба о пожертвовании звучит как приказ, то ярмарка, устроенная губернаторшей, — это прямо первомайская демонстрация, на которую трудящиеся вышли в едином порыве.

— Полагаю, к нашей следующей встрече вы обдумаете ее так же тщательно, как саму идею комитета.

Я встала, сообразив, что разговор окончен. Тут же поднялся и хозяин дома.

— Благодарю вас, Павел Егорович. Это был очень поучительный разговор. — Я склонила голову.

По крайней мере теперь я куда лучше понимала, во что вляпалась.