Глава 56

После спектакля Андрей распрощался и уехал — чтобы не выглядело так, будто губернатор курирует эту ярмарку.

Потом закончились входные билеты. Об этом сообщил мне Строганов и, прежде чем я успела удивиться — в конце концов, продажа билетов явно была не по его ведомству, — добавил, что полицмейстер перевел нескольких людей ко входу, «дабы пресечь возможные беспорядки». Один господин в клетчатом жилете, с его слов, уже попытался прорваться силой, заявив, что приехал из-за реки и для него непременно сделают исключение.

— Пользуясь случаем, я должен принести вам отдельную благодарность от своего ведомства, Анна Викторовна, — сказал Строганов. — За вашу идею пускать по билетам любую чистую публику.

Я насторожилась. Он продолжил:

— Мои люди в прямом смысле поймали за руку трех карманников. Весьма прилично выглядевших господ.

Я похолодела.

— И скольких упустили?

В прежнем мире, где кругом были камеры и в крупном городе можно было ходить по улице с торчащим из кармана телефоном — потому что полиция могла его найти, если, конечно, хотела найти, — я успела забыть о карманниках. Но здесь… И какой будет скандал, если кто-то из гостей…

— Жалоб не было, — невозмутимо ответил Строганов. — Купцы привыкли держать деньги за пазухой, дамы не выпускают из рук ридикюли, господа тоже помнят, что не стоит беспечно относиться к бумажнику, полному кредитных билетов.

— Благодарю вас, Дмитрий Александрович. Я совсем об этом не подумала.

— Вам и не нужно было, это наша забота. — Он чуть помолчал. — Надеюсь, в следующий раз вы тоже пустите чистую публику. Приятно, когда тот, кого ты ищешь несколько месяцев, сам приходит к тебе, да еще и заплатив двадцать пять копеек за вход. На благое дело.

Я не удержалась от смеха.

— А господин в клетчатом жилете? Тоже по вашему ведомству?

— Просто нахал, потерявший представления о приличиях. Не дворянин, разумеется.

«Разумеется». Ох уж мне эта сословная спесь! Дворяне тоже прекрасно умеют игнорировать хороший тон — конечно, когда уверены, что им это сойдет с рук. Однако развивать эту мысль не стоило — я и не стала. Я направилась к столу матушки Покровской.

На столешнице одиноко лежала стопка сборников.

— Двадцать штук не купили, — сказала Евдокия Степановна. — Продадим тем, кто на ярмарку не попал, но захочет быть причастным. — Она лукаво улыбнулась: — Может быть, тоже аукцион устроим. После сегодняшнего дня разговоров пойдет много, те, кто не попал, станут локти кусать.

У Градовой кончилась бумага, и последнего желающего она рисовала на обороте карточки с библейской цитатой.

Вересаева закрыла двери кабинета: свет не тот. Те, кто пытался попасть, несмотря на отсутствие записи, разочарованно ворчали.

— К сожалению, природа не делает исключений ради благого дела, и в кабинете уже недостаточно света, чтобы снимки получились качественными, — сказала я. — «Светопись» работает на Большой Торговой, вам там будут рады в солнечный день.

Интересно, как Вересаева будет выкручиваться поздней осенью и зимой. Будет экспериментировать с магниевой вспышкой или сразу примется за электричество? Как там была устроена свеча Яблочкова? Два угольных стержня, ток… А вот дальше начинались детали, которых я толком не помнила. У Яблочкова стержни стояли рядом, между ними был какой-то изолятор — кажется, каолин. И питалось все переменным током, генераторов которого, вроде бы, толком еще нет. Или переменный ток был нужен только для равномерного сгорания электродов, а так и постоянный сойдет?

Надо записать. Андрей сам разберется, что из этого можно сделать сейчас. Но вряд ли он бросит службу, чтобы помочь фотостудии с освещением.

Под дверью Генриха Иоганновича уже никого не было. Зато рядом с ним в кабинете обнаружился незнакомый молодой человек. Оба выглядели измученными.

— Пожалуй, я погорячился, надеясь на две сотни измерений, — сказал доктор. — Сто пятьдесят пять, и то только потому, что Алексей Дмитриевич любезно пригласил младшего канцелярского служителя дворянского собрания. Михаил Иванович, — он чуть склонил голову в сторону молодого человека, — меня просто спас. Без него под дверью до сих пор толпилась бы очередь.

Я едва не ляпнула, что опытная медсестра на приеме незаменима. Именно потому, что двадцать две минуты на первичный прием пациента — это очень щедро, если не считать осмотр, вопросы, назначения, объяснения и необходимость еще что-то написать в карте. В этом мире, по счастью, пока никто не придумал нормы длительности приема, еще не было страховых компаний, а история болезни пока служила врачу, а не прокурору.

— Одиннадцать повторных, — добавил Генрих Иоганнович. — Но у нас семь дам сорока лет, которым было сорок, еще когда я начинал здесь практику пятнадцать лет назад.

— Понимаю. — Я подавила улыбку. — Возможно, Григорий Иванович поможет вам с возрастом некоторых пациенток.

— Он служит в Светлоярске не так долго, как я. Так вы не будете против, если я покажу ему эти записи?

— Почему я должна быть против? Григорий Иванович — опытный добросовестный врач. Вы собирали данные для науки и пользы пациентов, так пусть они служат пользе пациентов.

А что у нас с почтенным доктором Снегиревым нашлись некоторые разногласия по поводу одного места из Блаженного Августина, к делу отношения не имеет.

Кружки вскрывали в присутствии тех же свидетелей, что и утром. Полковница и председательша стояли плечом к плечу и следили за руками Сумского так зорко, будто ждали, что он вытащит из рукава парочку тузов.

Сумской собирал монеты в аккуратные стопки, закатывал их в бумагу. Раскладывал кредитные билеты. Щелкал костяшками счетов.

— Предварительно две тысячи триста тридцать пять рублей, — сказал он наконец. — Завтра в Приказе с квитанциями вычтем расходы на печать сборника и билетов, а также оплату поденщикам для уборки, и точную сумму внесем как отдельный благотворительный капитал при Приказе.

У меня перехватило дыхание.

— А много ли было расходов? — только и смогла выдавить я.

— Около трехсот рублей, насколько я помню.

Голова кружилась. Значит, все это было не зря. Дальше начнутся другие заботы — как заставить эти деньги работать, как организовать то, что нужно организовать, но сегодня — все было не зря.

— Дмитрий Александрович оставил людей сопроводить Павла Егоровича, — сказал Корсаков. — У его дома тоже будут дежурить и проводят завтра до Приказа. Береженого Бог бережет.

— Передайте Дмитрию Александровичу мою искреннюю благодарность, — сказала я.

Надо будет в ближайшие дни заехать и поблагодарить лично.

— И вам, Алексей Дмитриевич, я тоже очень признательна. Без вас эта ярмарка бы не состоялась.

— Не стоит благодарности, Анна Викторовна. Это дело всей губернии.

У подъезда дворянского собрания ждала карета Андрея. Внутри обнаружился сам Андрей.

— Две тысячи, — сказала я.

Он молча притянул меня к плечу и коснулся губами волос.

— Я горжусь тобой. А теперь выдохни. Все получилось.

Лицо болело от улыбок, плечи — от необходимости держаться прямо. Я устроила голову на плече у мужа и в самом деле позволила себе выдохнуть.

Приказ общественного призрения помещался в казенном доме на Соборной площади. Сумской положил на стол чиновника опечатанный ящик, ведомости и пачку расписок. Чиновник — незнакомый, не Колычев, впрочем, Колычеву и нечего делать при финансах — долго пересчитывал деньги, сверяясь с бумагами.

— Итого после вычета расходов согласно предоставленным счетам две тысячи сорок один рубль пятнадцать копеек, — сообщил он.

Сумской кивнул.

— Как прикажете записать капитал? — Чиновник обмакнул перо в чернила. — Обыкновенно, ваше превосходительство, такие капиталы записываются по имени учредителя. «Капитал ее превосходительства Анны Викторовны Дубровской в пользу…»

Я покачала головой.

— Жертвовали многие, и приписывать все одной мне было бы неправильно. Павел Егорович, подскажите, пожалуйста.

— Капитал Светлоярского благотворительного комитета для сиротского приюта на чрезвычайные санитарные расходы, врачебное наблюдение и медикаменты, обучение ремеслам и улучшение быта воспитанников сверх установленного штатного содержания, — ровным голосом продиктовал Сумской.

Председательствовал в Приказе по должности губернатор, то есть мой муж. Так что мои деньги, строго говоря, легли в учреждение Андрея. Только распоряжаться ими теперь не мог ни он, ни я. Только комитет, только по письменным постановлениям.

Именно это мне и было нужно.

Чиновник закончил писать, вручил Сумскому квитанцию. Тот внимательно прочел, прежде чем убрать.

Заседание комитета собрали через три дня у Белозеровой. Сумской разложил на столе расчеты.

— Предлагаю тысячу рублей положить неприкосновенным капиталом. Проценты пойдут на жалованье наставникам. Остальное — на неотложное.

— Флигель для больных, — сказала я. — И мастерские.

— В спальне девочек течет крыша, — заметила Арсеньева. — В мокрой постели трудно думать о будущем. Или будем как в поговорке: в дождь чинить некогда, а в сушь и так не течет?

— Не вы ли говорили, что уже не настолько юны, чтобы лазить через окно? — хмыкнула Белозерова. — Я бы хотела надеяться, что поветрий больше не случится, но все мы понимаем тщетность таких надежд.

— Это говорила я, — мягко сказала Евдокия Степановна. — И я согласна с обеими дамами. Мастерские обеспечат будущее детей, флигель для больных необходим: летом может прийти холера или иное кишечное поветрие, осенью начнутся катары. Но и текущая крыша здоровью не способствует.

— Флигель — это сруб, печь и утварь, — сказал Сумской, не поднимая глаз от бумаг. — Рублей пятьсот, если не дороже. Крыша — двести с лишним. Мастерские — двести на оборудование, столько же на первый год наставникам, и еще сырье рублей на сто. А на руках у нас, без неприкосновенного капитала, тысяча тридцать пять.

— Тогда положим в капитал не тысячу, а семьсот, — сказала я.

Сумской поднял голову.

— Анна Викторовна, капитал для того и неприкосновенный, чтобы его не трогали, когда очень хочется. Если тратить с первого же дня, он закончится раньше, чем мы успеем получить с него проценты.

— Хорошо. Оставим изолятор как был… — Комнатенка на втором этаже все же лучше, чем ничего. — Если вдруг окажется, что мастерские или крыша обошлись дешевле, вернемся к этому.

— Нужно прежде всего выяснить, какие работы Приказ обязан оплатить по штатной смете, — предложила Белозерова. — А потом уже решать, на что употребить наши деньги.

— Разумно, — согласился Сумской. — Я подготовлю выписки.

В конце концов постановили, что к следующему заседанию будут готовы сметы на ремонт и оборудование мастерских, а Анфиса Петровна представит перечень неотложных нужд. Сумской составит проект распределения средств, дамы его рассмотрят и проголосуют.

— Следующее заседание через две недели? — спросила Арсеньева.

— Боюсь, я уже не смогу присутствовать, — сказала я. — Собираюсь в имение.

— И прекрасно, — отозвалась она. — Надеюсь, вы не полагаете, что мы растеряем все деньги, стоит вам отвернуться?

Я засмеялась.

— Я полагаю, что могу с чистой совестью оставить это дело на вас, по крайней мере до осени.

Уехать, впрочем, оказалось не так просто. Нужно было подписать бумаги, ответить на благодарственные письма, самой написать таких несколько десятков. И в перерывах между всем этим еще раз перебрать все счета от приказчика и обновить в памяти все, что я собиралась сделать в имении. Предупреждать о приезде я не собиралась: пусть Прохор Ильич и считал свою барыню идиоткой, но рассчитывать на его бесконечную наглость не стоило.

Пока я заканчивала дела, Марфа занялась дорожными сундуками. Заходила ко мне несколько раз в день, уточняя, какие платья брать, сколько белья понадобится и намерена ли я в деревне наносить визиты соседям.

Последний вопрос поставил меня в тупик.

— Марфа, я понятия не имею, кто там живет.

Она посмотрела на меня с таким укором, будто я призналась, что забыла собственную фамилию.

— Узнаем, барыня.

Вот и прекрасно. Будет чем заняться помимо допроса приказчика и очаровывания быков.

Правда, если бы я дала Марфе волю, она от моего имени велела бы сгрузить в телегу и перевезти всю мою спальню и половину будуара «бог знает, что там за обстановка, барыня, а вы к такому непривычны». Разумеется, от полузаброшенного имения не стоило ожидать особых удобств, но с моей точки зрения тащить через половину страны туалетный столик с зеркалом, бюро, кровать, кресло, стулья и диван было явным излишеством. Однако от сундука с периной, подушками, полотенцами и постельным бельем отбиться не получилось.

Андрей в стороне от сборов не остался. Велел вытащить из дальнего угла каретного сарая дормез, в котором когда-то приехал с женой из Санкт-Петербурга, проверить и привести в порядок. Спорить с мужем я даже не пыталась: если он решил, что мне нужен местный аналог кемпера, значит знает, что делает. В конце концов, даже в поезде куда приятнее дремать, чем сидеть, а ехать мне не сутки и даже не двое.

Поскольку лошадей я собиралась брать почтовых, канцелярия губернатора выписала подорожную на меня, и на Марфу и Федора, которые должны были меня сопровождать. Конечно, почта вместе с лошадьми давала и ямщика, но пускаться в путь без мужчины-слуги было не слишком разумным. Андрей хотел бы меня сопровождать, но губернатор не волен покидать имение по первому желанию. Он отправил прошение об отпуске, но ответа не получил, и неизвестно было, получит ли вообще. Поэтому все, что нам оставалось — писать друг другу и надеяться, что почта не подведет.

Я тоже не знала, сколько продлится поездка. Хотелось решить все до середины лета и вернуться до осенней распутицы, но если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет не так.

Странное дело, совсем недавно я собиралась сбежать в Сосновку от мужа. А теперь становилось тоскливо при одной мысли о том, что мне придется несколько недель быть вдали от него. Андрей тоже не выглядел довольным предстоящей разлукой, но к его чести остановить меня не пытался. Только каждую ночь оставался в моей спальне до самого утра.

Незадолго до отъезда принесли письмо от Прохора Ильича.

Я вскрыла его, ожидая отчета о завершении посевной — как раз в это время он и должен был прийти — и перечисления очередных бедствий, обрушившихся на мое несчастное имение, чтобы пополнить кубышку приказчика.

Однако в этот раз жалоб об убытках не было.

'Милостивая государыня Анна Викторовна!

Имея счастье слышать о намерении вашего превосходительства посетить в скором времени принадлежащее вам имение Сосновку, спешу выразить искреннейшую радость и уверить, что почту за величайшую честь лично представить вашему превосходительству полный отчет о состоянии вверенного моему попечению хозяйства'.

Я нахмурилась.

От кого он мог слышать о моей поездке?

Дальше следовали обычные заверения в преданности и исправном исполнении обязанностей. Я уже собиралась отложить письмо, когда взгляд зацепился за следующую фразу.

«С прискорбием должен также известить ваше превосходительство, что приходской наш священник, отец Иларион, распоряжением епархиального начальства переведен к иному месту служения, а потому не будет иметь счастья приветствовать вас по прибытии».

Я перечитала.

Потом еще раз.

Отец Иларион был единственным человеком в окрестностях Сосновки, которому я могла хоть сколько-нибудь доверять. Он жил там много лет, знал крестьян, знал хозяйство и не имел причин сочинять мне истории о неурожаях и погибшем скоте.

И его перевели. Как раз перед моим приездом.

Я дочитала письмо.

«С нетерпением ожидаю прибытия вашего превосходительства и смею заверить, что все будет приготовлено к вашему удобству».

Я кое-как дождалась, когда Андрей вернется из присутствия и поужинает. Едва он освободился, вручила ему письмо.

— Прочти, пожалуйста. Я не предупреждала приказчика о приезде. Упоминала что поеду на заседании благотворительного комитета…

Андрей поднял голову.

— Анна, подорожную делали в моей канцелярии. Весь Светлоярск знает, что губернаторша отправляется в свое имение.

— И эта новость уже долетела до Сосновки? Телеграфом? Не много ли чести Прохору.

Он снова перечитал письмо.

— До Сосновки могли долететь новости о твоих, прости, чудачествах. А заодно о том, что ты перетрясла всех поставщиков губернаторского дома. Прохор Ильич мог насторожиться. И решить, что написать «жду вашего приезда» — лучший способ заставить тебя не приезжать.

Я моргнула.

— Этот логический выверт мне недоступен.

Андрей улыбнулся.

— Я сам им пользовался, и не один раз, прости. Когда понял, что лучший способ заставить жену отказаться от какого-то каприза — сказать, что ей непременно нужно сделать именно так, как я велю.

— Лестно, — фыркнула я.

Он развел руками.

— На тебя этот способ не действует, я уже проверял.

— Когда это? — насторожилась я.

Он с улыбкой покачал головой. Снова посерьезнел.

— Но Прохор Ильич вполне мог рассчитывать, что ты скажешь: «Ах, какой-то приказчик смеет указывать, что мне делать!» — и останешься в Светлоярске.

— Я и до того не ездила. С чего бы собралась в этот раз?

— После того как ты перевернула вверх дом сперва дом, потом город, ожидаемо, что ты займешься имением. — он помолчал. — Меня больше интересует, почему перевели отца Илариона. Приходского священника не так просто перевести с места на место. Для этого требуется решение епархиального начальства и достаточные основания.

— Возможно, у епархиального начальства были эти самые основания.

— Возможно. Возможно кто-то похлопотал о переводе. Возможно отец Иларион сам подал прошение.

— Сам? Но зачем ему вдруг понадобилось покидать приход, где он столько лет служил?

— Да что угодно. Родственные связи. Карьерные интересы. — Андрей помолчал. — Но мне все меньше нравится эта твоя поездка.

— Значит мне тем более надо ехать.

— А говоришь, изменилась, — хмыкнул он.

Я забрала у него письмо. Взгляд упал на последние строки.

«С нетерпением ожидаю прибытия вашего превосходительства. Все будет приготовлено к вашему удобству».

Конец третьей книги