Глава 55

— Надеюсь, ты не собираешься ее покупать? — спросила я, пока мы поднимались по лестнице.

— А что, если и так?

— Она и до того была моя, и я бы могла подарить ее тебе. Безвозмездно, то есть даром.

— И что бы я стал с ней делать?

Я открыла рот. Тяжело вздохнула.

— Ты издеваешься.

Андрей широко улыбнулся.

— Пойдем. Торговаться за твою шаль я не стану, это дурной тон. Но насладиться зрелищем мне никто не запретит.

Сумской стоял на возвышении, устроенном из двух пристроенных рядом скамеек. Около него молодой приказчик держал мою шаль, развернув ее во всю ширину. На фоне темного сюртука приказчика был прекрасно виден узор.

— Ты мне так и не показала ее целиком, — негромко заметил Андрей.

Я почему-то смутилась.

— Нужно было выстирать и растянуть, чтобы узор проявился как следует.

— Начальная цена — пятьдесят рублей серебром, — объявил Сумской.

По залу прокатился негромкий гул. В самом деле, за такие деньги можно было бы купить не один пуховый платок. Ажур, конечно, получился хорош, и шаль выглядела почти невесомой. В помещении будет греть, на ветру — едва ли.

— Пятьдесят пять, — произнес кто-то из господ.

— Шестьдесят! — отозвался плотный купец в синем сюртуке.

Я покосилась на Андрея. Тот наблюдал за торгами с нескрываемым любопытством.

— Семьдесят, — сказал другой голос.

Корсаков, который все это время стоял чуть в стороне с видом человека, которого совершенно не интересует происходящее, поднял палец.

— Восемьдесят.

Купеческий староста, стоящий напротив, огладил бороду.

— Девяносто.

Толпа зашевелилась. Шаль, кажется, перестала всех интересовать.

— Сто, — сказал Корсаков.

— Сто двадцать.

Разумеется, шаль столько не стоила. Даже если Корсаков собирался преподнести ее своей матушке, мирно живущей в загородном поместье. Но на благотворительной ярмарке прилюдное транжирство из хвастовства превращалось в красивый жест.

— Сто тридцать, — сказал Корсаков.

— Сто пятьдесят, — вставил староста и, помедлив, добавил: — Для супруги.

Корсаков выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы все поняли: он может себе позволить больше. Потом поклонился старосте.

— Не смею спорить с заботой о супруге.

— Сто пятьдесят рублей серебром, — объявил Сумской. — Раз. Два. Три. Продано!

Хлопали все. Громче всех Корсаков, который только что проиграл и при этом выглядел так, будто именно этого и добивался. Может, так оно и было: дворянство уступило купечеству из вежливости, на глазах у всего города, в Дворянском собрании. Красивее не придумаешь.

Староста отсчитал кредитные билеты Сумскому. Взял у приказчика шаль и с поклоном поднес жене. Та прижала покупку к груди, посмотрела на мужа и улыбнулась так, что и я невольно расплылась в улыбке.

Пожалуй, ту шаль, которую я вяжу сейчас, стоит передать с Корсаковым его матушке.

— Подумать только, вязала потомственная дворянка, а носить будет купчиха, — донеслось сзади.

Я чуть повернула голову. Две дамы рассматривали счастливую покупательницу с выражением безукоризненной благопристойности.

— Впрочем, за такие деньги…

А за такие деньги, после того как они пойдут детям, у которых еще пару месяцев назад в кладовой были только капуста, репа и крупы, покупательница может этой шалью хоть собачью будку выстелить. Работа, которой я занимала руки во время визитов или вечером, в гостиной с Андреем, превратилась в оплату годового жалованья трем работникам приюта.

— Анна Викторовна. — Андрей предложил мне руку. — Кажется, покупатель желает засвидетельствовать вам почтение.

И правда, купец с супругой направлялись к нам. Женщина держала шаль на сгибе локтя, точно драгоценную меховую накидку. Староста низко поклонился, как будто мы виделись впервые за сегодня, его супруга присела в реверансе. Андрей ответил на поклон, я приветствовала их легким наклоном головы. Купец благодарил за предоставленную возможность участвовать в столь благородном деле, его жена уверяла, что будет беречь шаль как величайшую ценность.

— Вещи созданы для того, чтобы ими пользовались, — сказала я. — Мне было бы обидно, если бы столько работы пролежало в сундуке.

Купчиха, смутившись, еще раз поблагодарила и отошла вслед за мужем.

— Если ты еще хочешь посмотреть спектакль, пора занимать места, — сказал Андрей.

— Конечно, хочу! Если я опоздаю, Строганов мне этого не простит.

— Тогда пойдем.

В малой зале стулья уже стояли ровными рядами. Служители проверяли билеты, указывали места, зрители рассаживались, переговариваясь. На втором ряду около матушки Покровской я увидела Белозерову.

— Софья Андреевна, вы все-таки приехали! — обрадовалась я.

— Не могла пропустить представление, ради которого вы столько трудились, — улыбнулась Белозерова. — Сашенька с Егорушкой под присмотром, а я обещала вернуться к вечеру. Надеюсь, они без меня обойдутся.

— Даже не сомневайтесь.

— А вот я сомневаюсь, — вздохнула она. — Но детям, о которых некому позаботиться, тоже нужно внимание.

Я улыбнулась и отправилась на свое место.

Строганов сидел неподалеку от нас, совершенно прямой, с таким выражением лица, будто собирался присутствовать не на детском спектакле, а на служебном разбирательстве. Впрочем, я бы на его месте тоже волновалась. Одно дело разрешить дочери играть в благотворительном представлении, совсем другое — смотреть, как она выходит на сцену перед половиной светлоярского общества.

Я устроилась рядом с Андреем. Он оглядел занавес, ряды стульев, публику.

— Ты довольна?

— Пока не знаю.

— Ты всегда так оптимистична?

— Только когда волнуюсь.

Он сжал мое запястье.

— Я уверен: и ты, и Ольга Георгиевна сделали все, что от вас зависело.

— Утешает, — буркнула я.

Занавес колыхнулся и замер. Что-то зашуршало, потом раздался громкий шепот: «Да тяни же!» По залу прокатились смешки. Полотнища дернулись и все же разошлись, на сцену вышла Даша. Сейчас стало заметно, насколько она изменилась с того дня, когда впервые появилась в приюте. Тогда она старательно пыталась выглядеть благовоспитанной барышней.

Конечно, она волновалась — первые слова прозвучали чуть громче, чем следовало. Однако спина осталась прямой, плечи свободно опущены, руки не теребят платье, походка стала плавной и легкой. Дарье не нужно было выглядеть барышней — перед нами стояла маленькая аристократка. Я попыталась вспомнить, обозначалось ли в пьесе, что Элли — дочка фермера, но не смогла. Впрочем, местное общество едва ли оценило бы классово правильное — или неправильное для этих дам и господ — происхождение героини.

Соломенная шляпа Страшилы сидела немного набекрень, львиная грива подозрительно напоминала мочало, зато Железный Дровосек действительно походил на железного… если не вглядываться слишком пристально.

Поначалу публика улыбалась снисходительно. Ну конечно, дети, любительское представление, благотворительность. Не станешь же требовать от сироты актерского мастерства.

Но постепенно разговоры стихли.

Один из мальчишек запнулся, забыл слова и замер. Я успела испугаться, что сейчас он растеряется окончательно, однако другой участник произнес свою реплику чуть раньше положенного. Мальчишка подхватил, и действие пошло дальше.

Потом Страшила выдал очередную простодушную реплику, и зрители расхохотались. Уже не снисходительно, а совершенно искренне. Действие превратилось в настоящий спектакль. Я покосилась на Строганова. Он смотрел на сцену, не отрываясь. Лицо оставалось невозмутимым, только в какой-то момент уголок рта едва заметно дрогнул.

Наконец я перестала присматриваться к огрехам. Следила за историей, смеялась вместе со всеми, а когда герои наконец добрались до Зеленого сада, даже немного пожалела, что все заканчивается.

Дети вышли кланяться. Сперва робко, нестройной шеренгой. Кто-то поклонился раньше остальных, кто-то запоздал, а Николка так увлекся, что едва не стукнулся лбом о край помоста.

Зал захлопал. Дети выпрямились, посмотрели друг на друга, и тут уж улыбки скрыть не удалось никому.

Я тоже хлопала, глядя на них. На Николку, которого я боялась не выходить. На Левку, который терпеливо заботился о младших. На других, которые сейчас стояли на сцене и кланялись зрителям.

— Анна, ты плачешь? — спросил Андрей.

— Глупости. — Я шмыгнула носом.

Андрей вложил мне в руку платок.

Анфиса Петровна стояла у стены. Не знаю, как она умудрилась одновременно следить за детьми и наблюдать за представлением, но сейчас хлопала вместе со всеми. Рядом с ней Клара Павловна что-то говорила, улыбаясь во весь рот. Помнится, Анфиса опасалась, что спектакль вскружит детям головы, помешает занятиям, отвлечет от работы. Может, и вскружил. Но, судя по счастливым лицам на сцене, ничего страшного от этого не случилось.

Когда стихли аплодисменты, зрители зашумели, заскрипели об пол ножки стульев. Строганов поднялся первым и, не глядя ни на кого, направился к помосту. Я не стала его останавливать. Из-за занавеса выскользнула Даша, уже без шляпки Элли, все еще с горящими щеками. Отец склонился к ней, и они о чем-то негромко заговорили.

Я поймала Ольгу.

— Ольга Георгиевна, пойдемте, я хочу вас кое с кем познакомить. Софья Андреевна!

Белозерова подошла.

— Софья Андреевна, вы единственная из дам-попечительниц пока незнакомы с Ольгой Георгиевной Шуваловой. Пьеса и постановка ее.

— Наслышана, — тепло сказала Белозерова. — И простите, что семейные хлопоты не позволили мне уделить вашей работе столько внимания, сколько она заслуживала. Вы сотворили чудо. Заставить столько детей выучить роли, действовать слаженно и не перессориться.

— Я никого не заставляла, — сказала Ольга. — Они хотели играть. Я только объяснила, что без остальных никто не сыграет.

Белозерова помолчала.

— Мне бы хотелось узнать вас получше. Не сейчас, конечно. Не согласитесь ли вы как-нибудь навестить меня? Предупреждаю, у нас в доме младенец, и он пока не знает слова «потише».

— Почту за честь, Софья Андреевна, — сказала Ольга. — Если позволят мои обязанности.

— Искренне на это надеюсь.

Она откланялась. Строганов подошел ближе, Даша с ним. У меня оставалась еще одна часть работы — представить Дарью Дмитриевну обществу.

— Дарья Дмитриевна, поздравляю! — сказала я. — Вы прекрасно справились.

— Благодарю вас, Анна Викторовна.

— А теперь, если Ольга Георгиевна не возражает, я вас ненадолго похищу. Ваш батюшка позволил мне представить вас некоторым дамам.

Даша посмотрела на Ольгу.

— Разумеется, — кивнула та. — Только, Дарья Дмитриевна, не забудьте поблагодарить Анну Викторовну.

— Я помню, — чуть обиженно произнесла девочка и снова повернулась ко мне. — Спасибо вам за то, что устроили этот спектакль.

— Благодарить нужно Ольгу Георгиевну. Это она подготовила представление. И вас в том числе.

Ольга улыбнулась, но ничего не сказала.

Мы вернулись в большой зал. Я высмотрела среди дам знакомую, у которой были дети примерно Дашиного возраста, и направилась к ней.

Представление прошло удачно, поэтому начинать разговор было легко. Дама похвалила спектакль, Дарья поблагодарила ее. Я заметила, что после сегодняшнего успеха Дарью Дмитриевну непременно следует пригласить поучаствовать и в домашних представлениях.

— Дарья Дмитриевна, вы любите играть в шарады? — спросила дама.

— Да, сударыня, — ответила Даша после короткого колебания.

— А в живые картины?

— Еще не пробовала.

— Значит, непременно нужно попробовать!

Вот и прекрасно. Первое знакомство состоялось.

Следующая дама оказалась еще разговорчивее. Расспросила Дарью о спектакле, похвалила ее платье, вспомнила, что давно не видела Дмитрия Александровича на детских праздниках. Я вовремя вмешалась, прежде чем разговор окончательно превратился в выяснение причин, по которым начальник сыскной полиции не возит дочь по гостям.

Потом были другие дамы. И другие дети, которых удалось познакомить с Дарьей, пока их матери обсуждали представление.

Конечно, я не рассчитывала за один день исправить все, чего Строганов не замечал последние годы. Но теперь у светлоярских маменек появился повод пригласить Дарью к себе. А у самой Дарьи — знакомые, которых она могла бы захотеть увидеть снова.

Девочка постепенно осмелела. Уже не так напряженно следила за каждым своим словом, а однажды даже засмеялась в ответ на замечание другой барышни.

Все шло как надо.