Глава 54

Дальше думать стало некогда.

— Анна Викторовна, позвольте представить мою невестку. Она приехала к нам из…

— Анна Викторовна, вы собрали здесь весь цвет губернского общества. Говорят, лето обещает быть засушливым…

— Анна Викторовна, вы очаровательны сегодня. От былого нездоровья не осталось и следа. Так пополнели, так похорошели!

Я изображала реверанс, благодарила, спрашивала о детях и здоровье свекровей, хвалила шляпки и соглашалась, что погода нынче на диво. Дважды пыталась улизнуть в карточную, взглянуть, как дела у Генриха Иоганновича, и дважды меня перехватывали на полпути.

На третий раз мимо прошла Арсеньева с охапкой салфеток.

— Работайте, душенька, — бросила она, не останавливаясь. — Работайте.

И она не шутила. Со столами, кружками, ведомостями было кому разобраться без меня. А улыбаться всем этим людям так, чтобы они чувствовали свою значимость и захотели вернуться на следующий год, способна только губернаторша.

— Анна Викторовна, я до сих пор не могу опомниться от потрясения! — Дама в лиловом схватила меня за руки. — Говорят, если бы не вы, Светлана Сергеевна…

— Светлана Сергеевна, слава Богу, поправляется, — улыбнулась я. — Вы видели кружева, которые принесла госпожа Зиновьева?

Дама моргнула, а я уже влекла ее смотреть кружева.

Следующая была аккуратнее.

— Как это поразительно, — пропела она, — когда в даме нашего круга обнаруживаются столь… необычные познания. Где же вы этому обучались, Анна Викторовна?

— Все в руках Господа, и жизнь, им ниспосланная, лучший учитель. Вы не пробовали наливки у колонны? Вот это действительно талант, который дается не каждой хозяйке.

— … а еще говорят, совершенно помешалась на мытье рук, — различила я в гуле голосов.

— … Ширяевские-то торгуют как ни в чем не бывало, а говорили, губернаторша… тихо, она мимо идет.

— … раньше в собрание купцов не пускали…

Я не пыталась узнать, кто шепчется. На каждый роток не накинешь платок.

— Ваше превосходительство, — остановила меня плотная дама в платье, которое стоило, пожалуй, как мое бальное. — Я вам писала про деликатное дело. Вы ответили, что нужно обратиться к врачу. Но как подойти к мужчине с таким…

— Аполлинария Ильинична, я не врач. Я не могу лечить.

Она заговорщицки понизила голос.

— Я никому не скажу.

— В карточной сидит Генрих Иоганнович, городской врач. Сегодня он измеряет давление. Но после ярмарки вы можете рассчитывать на его деликатность.

Она посмотрела на меня так, будто я протянула ей пустой конверт «Аллегри».

— Благодарствуйте, — сказала она и отошла.

Пожалуй, поездка в имение становится все более насущной. Пока я разбираюсь с приказчиком, новые сплетни как раз затмят нынешние.

В карточную я добралась к середине дня. У дверей стояла очередь: дамы, двое пожилых господ, молодой купец с женой. Дамы делали вид, будто зашли случайно. Господа делали вид, будто сопровождают дам. Я постучалась.

— В порядке очереди, господа, — донеслось изнутри.

— Я только спросить. — Я просунула голову внутрь.

— Милостивая государыня, Анна Викторовна, — укоризненно проговорил Генрих Иоганнович. — Вы смущаете даму.

— Ничуть я не смущена. — Немолодая дама с красными прожилками на щеках улыбнулась мне, поправляя рукав. — Доктор сказал сто восемьдесят и сто десять. Что это значит?

Это значит, что вам надо меньше налегать на соленое, побольше двигаться и крайне желательно сбросить фунтов двадцать. Но сказать такое вслух означало бы начать врачебную практику прямо сейчас — а я не собиралась этого делать.

— Мы пока не знаем, — терпеливо произнес доктор. — Нигде в мире пока нет такого прибора.

Дама довольно улыбнулась и спрятала сертификат о давлении в ридикюль.

— Если позволите, я записал бы ваш возраст и есть ли у вас какие-то жалобы на здоровье.

Возраст дама занизила на десять лет, жаловалась на одышку и тяжесть в голове. Я посмотрела на туго перетянутую талию и подумала, что не уверена в причине одышки. Но меня опять же никто не спрашивал.

— Анна Викторовна, с вашего позволения, — сказал Генрих Иоганнович.

— Конечно, — кивнула я, откланиваясь.

Когда появился Андрей, по залу прошла волна. Разговоры сперва стихли, потом вспыхнули с новой силой. Дамы оборачивались, поправляя юбки, мужчины кланялись. Губернатор пообщался с Корсаковым, перекинулся парой слов с купеческим старостой, позволил окружить себя дамам комитета и только после этого добрался до меня.

— Все идет на удивление хорошо, — сказала я.

Он приподнял бровь.

— Вчера ты говорила, что все готово. Так почему тебя это удивляет?

— «Готово» и «идет хорошо» — разные вещи, тебе ли не знать.

Он сжал мои руки, улыбаясь, и я не удержалась от ответной улыбки.

— Вересаева повторила свое предложение насчет портрета, — сказала я. — Ты не против?

Он помедлил.

— Ты действительно этого хочешь?

— Очень, — призналась я. — Но если ты…

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня перехватило дыхание, как у девчонки.

— С радостью. Прямо сейчас?

Я посмотрела на часы.

— Через полчаса. Я обнаглела настолько, что попросила у нее предварительную запись, не спросив тебя.

— Я не считаю это наглостью. — Он погладил мои пальцы. Немыслимая вольность на публике. — Тогда покажешь мне, где здесь что?

Я кивнула.

Мы ходили от стола к столу, губернатор раскланивался с дамами, купцы кланялись ему, некоторые — теряя дар речи от чести быть представленными самому губернатору.

У одного из столов Андрей задержался. Перебрал несколько серебряных вещиц, одну начал разглядывать.

— Что это? — полюбопытствовала я.

Он протянул мне странную штуку, в которой сочетались серебряный свисток, пара бубенцов и коралловый стержень. Бубенцы мелодично зазвенели.

— Погремушка? — догадалась я.

Андрей кивнул.

— Говорят, коралл облегчает прорезывание зубов.

— Зубки у Егорушки появятся не раньше чем через несколько месяцев.

Идея давать младенцу грызть коралл мне не особо нравилась. Впрочем, после того как ребенок моей коллеги облизал колеса своей коляски, стоявшей в коридоре, я перестала считать детей хрустальными вазами. Иммунная система у них, хоть и несовершенная, существует вовсе не для красоты. Впрочем, и специально добавлять ей забот не стоит.

— Я знаю, — сказал Андрей.

— И пока он даже толком удержать ее не сумеет.

— Анна, я не рассчитываю, что мой крестник начнет пользоваться погремушкой сегодня.

— Но решил заранее обеспечить крестника необходимым оборудованием.

Я покачала головой. Взяв у мужа из рук игрушку, проверила, прочно ли закреплен коралл, не отвалятся ли бубенцы. Все держалось прочно.

— Безопасна, — признала я.

— Беру.

Андрей вернул игрушку торговцу. Тот завернул ее в тонкую бумагу и принял деньги, рассыпаясь в благодарностях.

— Младенцам в этом возрасте нужна мама, молоко и тепло, — сказала я.

— Но ни того, ни другого, ни третьего я ему обеспечить не могу, — без тени улыбки ответил Андрей. — А я все-таки крестный.

Я легко сжала его локоть и тут же отпустила руку.

Ладно. Крестный имеет полное право баловать крестника.

У следующего стола Андрей купил вышитый платочек. Потом еще какой-то кошелек, который мне показался совершенно бесполезным. Впрочем, для чего губернатору кошелек, я не спрашивала: не исключено, что он собирался кому-нибудь его подарить. А когда молоденькая барышня, продававшая собственноручно вышитые закладки для книг, покраснела до ушей, получив от него целый рубль за две штуки, я окончательно уверилась, что супруг вошел во вкус.

— Ты намерен скупить всю ярмарку? — спросила я.

— Нет. Оставлю что-нибудь другим.

— Очень великодушно с твоей стороны.

— Стараюсь, — невозмутимо ответил он.

У кабинета Корсакова уже ожидали двое господ. Вересаева выглянула из дверей, заметила нас и просияла.

— Анна Викторовна! Андрей Кириллович! Ваши превосходительства, прошу вас, как раз освободилось время.

Она пропустила нас вперед и закрыла дверь.

— Алексей Дмитриевич еще не потребовал вернуть кабинет? — полюбопытствовал Андрей.

— Нет, ваше превосходительство. Он был очень любезен.

Показалось мне или при этих словах она немного покраснела? Или сплетни о том, что предводитель дворянства уделяет чересчур много внимания семье Вересаевых, не такие уж и сплетни?

Меня усадили в кресло, заставили прислонить голову к подпорке. Екатерина Павловна отошла немного, посмотрела на меня, поправила складку моей юбки.

— Ваше превосходительство, встаньте сюда, пожалуйста, и положите руку на плечо жены.

Его рука легла на плечо теплой тяжестью, и мне захотелось потереться о нее щекой.

— Нет, чуть левее, — продолжала распоряжаться Вересаева. — Могу предложить подставку под локоть.

— Справлюсь, спасибо.

— Хорошо. — Она нырнула под черную ткань аппарата. — Андрей Кириллович, постарайтесь не наклоняться к супруге.

Я привычно натянула на лицо улыбку и услышала:

— Анна Викторовна, сделайте серьезный вид.

— Почему? — не поняла я. — Не по чину?

— Нет, просто за полминуты выдержки улыбка превратится в гримасу.

Пришлось сделать физиономию кирпичом. Где-то за стеной рассмеялись. В коридоре послышались шаги. Андрей чуть-чуть сжал мое плечо, и мне страшно захотелось поднять голову.

Вот уж не думала, что тридцать секунд неподвижности пережить труднее, чем двое суток у постели роженицы.

— Все, — наконец объявила Вересаева.

Я с облегчением выдохнула и, обернувшись, встретила улыбку мужа.

— Надеюсь, мы не получились похожи на два надгробных памятника, — сказала я.

— Смогу проверить только после проявки. Но, если хотите, можем сделать еще одну пластину. — Вересаева шагнула к ящику под столом.

— Спасибо, не надо.

— А я только подумал, что сегодня ты удивительно покладиста, — заметил Андрей.

— Разве что ради невозможной фотографии, — фыркнула я. — А в остальном тебе показалось.

Мы поблагодарили Вересаеву и вышли. За дверью уже ожидали следующие желающие увековечить себя для потомков. Судя по выражению лица Екатерины Павловны, перспектива провести остаток дня за работой ее совершенно не огорчала.

Мы были у подножья лестницы, когда из большого зала донесся голос Сумского:

— Господа, прошу вашего внимания!

Я остановилась. Что там такое?

— Господа, позвольте представить вашему вниманию необыкновенную работу. Шаль из козьего пуха, тончайшей вязки, выполненная собственноручно ее превосходительством Анной Викторовной Дубровской и пожертвованная в пользу Светлоярского сиротского приюта.

А я совсем о ней забыла!

— Я хочу посмотреть, как будут торговаться, — сказал Андрей и повлек меня в зал.