Глава 53

Ехать пришлось осторожно: на улицы высыпала молодежь всех сословий. Считалось, что в этот день сидеть дома нельзя, судьбу упустишь. Места на тротуарах парням и девушкам не хватало, и то и дело кто-то выбредал на мостовую. На углу остановились пропустить свадебный поезд: три коляски в лентах, бубенцы, жених в мундире. Красная горка, венчают по всему городу. Федор перекрестился им вслед, пробормотав «дай вам бог счастья».

У подъезда дворянского собрания перед нами остановилась телега. К ней тут же подошел квартальный, что-то негромко сказал, и возница повел лошадку на задний двор, где купеческие пожертвования можно будет выгрузить без помех. Увидев меня, квартальный козырнул так браво, что мне захотелось козырнуть в ответ.

— Ваше превосходительство, Дмитрий Александрович распорядились, чтобы экипажи ставили по левой стороне до угла, извозчиков на ту сторону.

Я поблагодарила. Федор помог мне выбраться на тротуар и направил коляску к указанному месту.

У подножия лестницы, сразу за швейцарской, стоял столик. За ним сидел молодой человек из конторы Сумского. Перед ним лежали стопки билетов, конторская книга, линейка, и жестяная коробка для разменных монет. Над столом висел лист с крупной надписью тушью: «Вход 25 копеек. Дети до двенадцати лет при родителях платы не вносят».

Четвертак мы выбрали не просто так — одной монетой, меньше возни со сдачей.

— Анна Викторовна! Все приготовлено. Изволите взглянуть?

Я изволила, хотя все было оговорено заранее. Каждый билет сложен и проклеен так, чтобы с края оставался корешок с напечатанным номером самого билета. Внутри — либо номер приза, либо надпись «аллегри». По-настоящему ценных призов немного. Самовар, отрез шелка, серебряная табакерка, два фарфоровых сервиза, несколько коробок дорогого шоколада. Зато хватало приятной ерунды: шелковые ленты, карандашики, носовые платки, наперстки, писчие перья — так, чтобы выигрывал каждый третий. Выигрышные номера мы заранее занесли в специальные ведомости. Призы, помеченные этими номерами, уже ждали в самом дальнем конце зала. Хочешь не хочешь, а чтобы забрать свой приз и вернуться, придется пройти мимо всех лотков и, возможно, что-нибудь приобрести. Желающие попытать удачу дополнительно смогут докупить помимо входного отдельный лотерейный билет, уже за полтинник — и именно поэтому я настояла, чтобы призов было много. Человек, три раза выигравший ерунду, с гораздо большей вероятностью купит еще пачку билетов, чем тот, кому три раза достанется «аллегри».

Зал уже начал заполняться.

Вдоль стен выстроились столы под белыми скатертями, между ними сновали дамы, горничные, служители собрания. Кто-то раскладывал вышитые салфетки, кто-то в третий раз переставлял банки с вареньем.

У среднего окна спорили. Полковница Зиновьева прижимала к груди сверток с кружевами. Супруга председателя казенной палаты — та самая, что желала мне «скорейшего восстановления сил после столь трудной ночи», — держала корзину, из которой торчали горлышки наливок. Стол у окна был один.

— Я записывалась первой.

— А наливки должны играть на солнце, так будет привлекательнее.

— На свету наливки помутнеют, а варенье засахарится, — сказала Арсеньева, подходя. — Кружева к окну, их должно быть видно от дверей. Наливки к колонне, там прохладно. Ксения, помоги донести корзину.

Полковница начала разворачивать кружева. Председательша посмотрела на Арсеньеву, на меня — и решила не жаловаться.

Елизавета Михайловна тоже меня заметила.

— Душенька, вы рано. У нас все готово.

И ушла в дальний конец зала, где, судя по голосам, не могли поделить ножницы.

Я осталась стоять посреди прохода, соображая, к чему бы приложить руки и голову. Выходило, что все кругом прекрасно справляются без меня. Именно этого я и добивалась, но кто бы предупредил, что это так раздражает.

Сумской ждал у окна. На столике перед ним выстроились кружки — небольшие ящики с прорезью в крышке, по одному на каждый торговый стол. И отдельный, побольше, для пожертвований.

Рядом стояли граф Корсаков и купеческий староста, грузный, с окладистой бородой.

— Анна Викторовна, вы как раз вовремя, — сказал Корсаков.

— Давайте позовем еще свидетелей, — предложила я и улыбнулась полковнице.

Та немедленно устремилась к столу, а за ней председательша — ее давняя заклятая подруга. Эти две ничего не упустят. Особенно если появится возможность подколоть друг друга.

Сумской поклонился и взял первую кружку. Снял крышку, перевернул вверх дном, встряхнул и показал по очереди Корсакову и старосте. Пусто. Продел шнурок в ушко, затянул узел, капнул сургучом. Корсаков приложил перстень. Староста достал из жилетного кармана медную печатку, подышал на нее и приложил рядом.

Вторая кружка. Третья.

— Анна Викторовна. — Корсаков указал на сургуч. — Не угодно ли? Публике приятно будет знать, что кружки запечатаны и вашей рукой.

— Благодарю, ваше сиятельство. Но по правилам комитета я к деньгам не прикасаюсь. Даже к пустым кружкам.

Корсаков приподнял бровь. Староста крякнул и, кажется, впервые посмотрел на меня с интересом.

Сумской опечатал последнюю кружку и раскрыл книгу. «Апреля тридцатого дня 1850 года кружки осмотрены пустыми и запечатаны в присутствии нижеследующих…»

Дальше шел перечень фамилий, в котором моей не было, как и задумывалось.

Вересаева устроилась в кабинете Корсакова так основательно, будто занимала его всю жизнь. Письменный стол сдвинули к стене. У окна на раме натянули белый холст, перед ним поставили кресло с подголовником. Аппарат на треноге был накрыт черным сукном, ящик с пластинками стоял под столом, подальше от солнца.

На двери кабинета висел лист записи, в котором уже красовалось семь фамилий — и это до открытия.

— Анна Викторовна, вы так и не ответили мне по поводу вашего семейного портрета.

Я колебалась всего мгновение.

— Думаю, Андрей Кириллович будет не против.

— Тогда я вас запишу.

Генриху Иоганновичу отвели бывшую карточную. Ширма в углу, два стула, столик с прибором. Журнал раскрыт на первой странице и расчерчен на графы: номер, возраст, пол, жалобы, давление. Рядом стопка сертификатов: «Такому-то было измерено артериальное давление апреля тридцатого дня 1850 года и выявлено…»

Похоже, Бергу придется сегодня писать не меньше, чем участковому на приеме. Аппарат мы изобрели новый, а способ извести врача остался прежним.

Стопки сборников на столе перед матушкой Покровской возвышались так, что саму ее почти не было видно.

— Дамы-участницы берут по два, себе и подруге, — сказала она.

Разумеется, я не стала льстить себе, будто дело исключительно в содержании. Вряд ли кто-то из дам успел хотя бы бегло его пролистать, чтобы немедленно бежать за вторым экземпляром. Просто таков закон благотворительной ярмарки: никто не хочет выглядеть скрягой. Все же я надеялась, что хотя бы несколько дам сборник прочтут — и на следующей ярмарке будут покупать уже ради информации.

Градова разложила на столике папку, карандаши и ножик для очинки. Перед ней поставили стул для того, кто будет позировать, и пока на нем сидела ее собственная шляпка.

Стол Варвары завалили лубки, виды Светлоярска и раскрашенные карточки. Через проход торговала типография Ширяева. Бумага выглядела плохонькой, и я вспомнила, как кто-то говорил мне, будто Ширяев, чтобы выполнить казенный заказ, влез в долги и ему перестали отпускать хорошую бумагу.

Для спектакля отвели малую залу, и теперь служители дворянского собрания расставляли рядами стулья. Декорации уже разместились на помосте. Когда я разглядывала их в приюте, вблизи, было видно, что сооружали и раскрашивали их сами воспитанники, старательно, но не всегда умело. Однако сейчас, в тени занавесей, они выглядели совсем по-другому.

— Разрешите, ваше превосходительство, — раздалось за спиной.

Служитель с двумя стульями в руках ждал, когда я освобожу дорогу. Я отступила к подоконнику.

— Анна Викторовна. — Корсаков оказался рядом с видом хозяина, заметившего скучающую гостью. — Не угодно ли взглянуть на буфет?

Буфет мне был угоден. Особенно потому, что там я никому не мешала. Корсаков вел меня через зал, раскланиваясь направо и налево.

— Признаться, впервые в жизни меня выставили из собственного кабинета, — сказал он. — Госпожа Вересаева объяснила, что у меня единственного правильно расположены окна. Я так и не понял, что в них правильного, но спорить не стал.

— Разумный мужчина никогда не станет спорить с барышней, — улыбнулась я.

— Я тоже так подумал. — Он помолчал. — Вы знаете, Анна Викторовна, в Петербурге вечно пишут, будто провинциальное дворянство только и умеет, что играть в карты да судиться из-за межей. А мы, извольте видеть, устраиваем благотворительность, достойную столицы.

Что ж, пусть будет «мы», тем более что он действительно много сделал. Я и сама, как выяснилось, любила благотворительность гораздо больше, когда оставалась возможность всеми командовать. Да и вообще, чем больше людей будут считать ярмарку своей, тем больше шансов, что она будет жить и когда я по какой-то причине перестану ей заниматься. Андрея могут ведь и перевести, а город и приют останутся.

Буфет устроили в соседней зале, и Корсаков не поскупился. Длинный стол под крахмальной скатертью, два самовара, кофейники, графины с лимонадом и оршадом. Куличи, творожные пасхи, крашеные яйца горкой на блюде: Фомина неделя, и праздник еще не кончился. Пирожки, тартинки, конфеты в бумажных розетках. В углу, в бочонке со льдом, стояли жестянки с мороженым.

— Лимоны из моей оранжереи, — произнес Корсаков вроде бы небрежно, но в голосе прозвучала гордость.

— Я помню ваши лимоны, — улыбнулась я. — Они меня тогда очень поддержали.

Он слегка поклонился, довольный. Достал часы, щелкнул крышкой.

— Пора.

Мы двинулись ко входу — приветствовать первых прибывших.

Впереди всех вошли две дамы в летах, за ними офицер, и я пожалела, что Вранов со своими людьми уже уехал. Вот кто с радостью фотографировался бы у Вересаевой в стиле «группа боевых товарищей в губернском городе N». Но они и так задержались.

Прошло купеческое семейство — из тех, кого особо пригласил Сумской, судя по тому, что билеты глава семьи торжественно достал из кармана. Разорвал конверты.

— Аллегри, — прочитал он.

Его жена распечатала свой.

— Номер пять. Это что?

— Извольте пройти к столу в дальнем конце зала. Там все призы пронумерованы, — сообщил кассир.

Через некоторое время я услышала, как она хлопает в ладоши.

— Наперсток!

Наперсток, а радуется так, будто выиграла не меньше чем самовар.

Вернувшийся купец протянул кассиру пятирублевую купюру и взял еще десяток лотерейных билетов. Его жена хлопала каждой мелочи как ребенок.

Я тоже радовалась. Звону монет в кассе.