Глава 52

Следующие два дня растворились в делах. Светлана — швы, грудь, молоко. Малыш приноровился сосать, она — кормить, и я перестала опасаться воспаления. Приют — Петька, гимнастика для руки. Репетиции уже в костюмах. Каждый раз я радовалась, что я не режиссер, и удивлялась, как Ольга со всем этим справляется. Типография — билеты отпечатаны, сборники тоже. Варвара работает над лубками и карточками, которые будет продавать от своей типографии.

Заседание благотворительного комитета провели в гостиной Белозеровой, которая после всего произошедшего боялась оставить племянницу одну дома даже на четверть часа. Матушка Покровская и Арсеньева попросились повидать Светлану, и Софья Андреевна не отказала. Наверняка к вящему недовольству других дам, которые повалили в дом табунами под благовидным предлогом навестить родильницу. Здесь Белозерова встала стеной: племяннице необходим отдых и покой. Если Светлане это и не нравилось, при мне она помалкивала.

Чувствовала себя она относительно хорошо, оставалась бледной — другого ожидать, пожалуй, не стоило — и просила разрешить ей хотя бы сидеть в кресле у окна. «Вы ведь обещали». Вариант приподняться в подушках ее не устроил: за прошедшее время постель надоела Светлане хуже горькой редьки. Пришлось разрешить. Только сначала — проверить, может ли она садиться на кровати, свесив ноги. Измерить давление — не падает ли в вертикальном положении. Только после этого я разрешила ей подняться, опираясь на горничную. Когда Светлана добралась до кресла, куда я предусмотрительно подложила мягкую подушечку, чтобы не так неприятно было сидеть, вид у нее стал такой гордый, будто она только что самостоятельно слетала в космос и вернулась. И такой же уставший. В окно она глядела с жадностью ребенка, которого не пускают на улицу. Правда, через четверть часа снова захотела лечь, но начало было положено.

В пятницу к Белозеровой приехал Григорий Иванович. Не знаю, ожидал ли он застать меня у молодой матери — я бы, честно говоря, обошлась без новой встречи.

Григорий Иванович в этот раз выглядел с иголочки, как будто и не было того помятого, уставшего после бесконечной смены врача. Поклонился хозяйке дома, Светлане, мне тоже, но в любой гостиной сказали бы, что этот поклон был чересчур сухим — почти оскорбительным.

— Светлана Сергеевна, я проезжал мимо и счел своим долгом справиться о вашем здоровье.

Я не стала уточнять, часто ли он проезжает мимо дома Белозеровых. Только попросила Софью Андреевну потребовать у горничной воды и мыла.

Григорий Иванович поджал губы.

— Анна Викторовна, это уже переходит все границы.

— Что именно, Григорий Иванович?

— Ваше требование. Поверьте, я вполне способен позаботиться о собственной опрятности.

— Я нисколько в этом не сомневаюсь. Однако сделайте мне одолжение.

— Тогда позвольте мне высказать одно соображение. Наедине.

— Я вполне доверяю Софье Андреевне и Светлане Сергеевне.

Вряд ли я услышу от него что-то, чего еще не слышала. Про то, что я лезу не в свое дело или что у меня нет должных знаний и навыков.

— Воля ваша. — Он помедлил, словно подбирая слова. — Вы перенесли тяжкую болезнь. Пережили утрату. Подобные испытания, особенно в столь молодом возрасте, порой оставляют след не только на телесном здоровье.

Я уставилась на него. Он что, серьезно?

— Григорий Иванович, — негромко произнесла Софья Андреевна.

— Поэтому я и настаивал на разговоре наедине, однако Анне Викторовне было угодно выслушать меня при свидетелях. — Доктор развел руками. — Прошу вас, милостивая государыня, не поймите меня превратно. Я говорю это исключительно из заботы об Анне Викторовне. Никто не станет отрицать ее незаурядного ума. Однако даже самый здравомыслящий человек может сделаться пленником одной мысли. Французы называют это idée fixe. Иные мои коллеги относят подобные состояния к частичному помешательству, при котором во всем прочем рассудок остается совершенно ясным. Я с этим не согласен, но перенесенные страдания, несомненно, не могли не оставить свой отпечаток на личности.

Ах вот оно что. Значит, в его представлении я не просто дурочка, возомнившая себя доктором. Я вполне разумная дурочка, у которой поехала крыша на почве…

— И какая же мысль, по-вашему, завладела моим рассудком? — полюбопытствовала я.

— Что всякое прикосновение непременно грозит заражением. Вы требуете кипятить воду, мыть руки, обрабатывать помещения охлоренной известью. Все это само по себе весьма похвально, однако вы придаете подобным предосторожностям несоразмерное значение. Вплоть до того, что готовы отказать больной в помощи врача, если он не пожелает подчиняться установленным вами правилам.

— Светлане Сергеевне никто не отказывал в помощи врача.

— И все же вы сочли необходимым воспрепятствовать осмотру.

— Внутреннему осмотру, — уточнила я. — Светлана Сергеевна сама отказалась от него на следующее утро.

— И сейчас отказываюсь, — быстро произнесла Светлана, покраснев до самых ключиц.

— Но проверить пульс, выслушать легкие через сорочку и прощупать вам живот, также через сорочку, вы позволите?

— Конечно. Однако окажите милость, поступите так, как просит вас Анна Викторовна.

Доктор медленно прикрыл глаза.

— Помешательство не заразно, — хмыкнула я.

— Я не называл вас помешанной.

Доктор снял сюртук, засучил рукава. Вымыл руки, подчеркнуто не глядя в мою сторону.

Пульс он считал ровно минуту. Потрогал Светлане лоб тыльной стороной ладони. Спросил, нет ли озноба, не тянет ли внизу живота, не болит ли голова. Получил три отрицательных ответа.

— Покажите язык.

Светлана послушно высунула язык. Розовый, влажный и — я не удержалась от мысли — совершенно целый, вопреки мнению, облетевшему светлоярские гостиные. Доктор вынул стетоскоп, долго и внимательно выслушивал легкие. Пропальпировал матку, умело и бережно. Светлана не поморщилась.

С каждым новым этапом осмотра лицо Григория Ивановича светлело. В самом деле, уважающий себя врач не станет расстраиваться, если пациентке стало лучше, даже вопреки его прогнозам.

— А истечения? — спросил Григорий Иванович. — Не стали обильнее? Не заметили дурного запаха?

— Нет, — ответила Светлана, снова покраснев.

Он выпрямился, надел сюртук.

— Должен признаться, я опасался найти вас в гораздо худшем состоянии, Светлана Сергеевна. Рад, что ошибся. Восстановление после родов идет своим чередом, и пока все выглядит так, что к благополучному завершению.

Софья Андреевна перекрестилась.

— Слава Богу.

— Однако прошу вас помнить, что до полного выздоровления еще далеко. — Григорий Иванович повернулся к Светлане. — Если появится жар, озноб, боль в животе, немедленно пошлите за мной. В любое время суток.

— Непременно, доктор.

Он помолчал.

— От осмотра родовых повреждений вы по-прежнему отказываетесь?

— Да, — тихо сказала Светлана.

— В таком случае настаивать не смею. Поберегите себя. И разрешите откланяться.

Я проводила его взглядом. Григорий Иванович, кажется, нашел для себя ответ о причине моих «странностей». Будет ли он с ними мириться? Возможно, пока моя «навязчивая идея» не мешает ему исполнять его обязанности, к которым он относится крайне серьезно. Потом — кто знает?

Но пытаться упечь меня в психушку он не станет. Он не дурак: говоря языком современных психиатров, я ориентируюсь в собственной личности, месте, времени, ситуации, интеллектуальные функции сохранены, критика и суждения тоже, как и социальное и бытовое функционирование. Но самое главное, если он затеет освидетельствование «в умственных способностях», возглавлять комиссию будет губернатор — да есть ли в губернском городе хоть что-то, что не проходит через губернатора? Представив реакцию Андрея на идею признать его жену душевнобольной, я от искренне посочувствовала тому, кто эту идею выдвинет.

В другое время, в другом месте я была бы только рада такому коллеге, как Григорий Иванович. И это, пожалуй, было самым неприятным во всей истории.

К вечеру субботы я уже с трудом соображала, кто за что отвечает на ярмарке. Корсаков организует дворянское собрание и буфет. Сумской собирает деньги, Арсеньева распоряжается дамами, Ольга — детьми, Генрих Иоганнович измеряет давление. Матушка Покровская предлагает посетителям ярмарки наш благотворительный сборник. Вересаева выставила Корсакова из его кабинета и устроила там фотостудию. Варвара продает лубки и карточки собственного изготовления, типография Ширяева — карточки с цитатами из Библии и житий святых. Градова рисует портретные наброски карандашом.

Моя задача состояла в том, чтобы представить Дарью Дмитриевну Строганову всем присутствующим дамам и по возможности не мешать другим работать. Последнее было самым сложным.

За ужином Андрей спросил, все ли готово.

— Готово, — кивнула я. — Насколько может быть готово мероприятие, в котором участвует полгорода. Но если я попытаюсь довести все до совершенства, ярмарка не состоится никогда. Так что будем разбираться по ходу дела.

Он улыбнулся.

— На Кавказе обычно так и выходило.

— Мы не на Кавказе, слава Богу.

— Когда дело касается тебя, я ни в чем не уверен. — Он улыбнулся. — Думаю, ты сделала все, что возможно, и этого достаточно.

— Твои бы слова да богу в уши, — хмыкнула я и вспомнила.

Швы. Светлане завтра нужно будет снимать наружные швы.

— Что случилось? — немедленно спросил Андрей.

— Ничего. Просто придется заехать к Белозеровой до того, как начнется приличное для визитов время. Отправлю ей записку.

— Перед ярмаркой? — покачал головой он.

— Это не займет много времени.

Утром Красной горки Светлоярск звонил во все колокола. После ранней обедни я отправилась к Белозеровой. Светлана встретила меня в кресле у окна, Егорушка у нее на руках был занят самым важным делом в своей пока недолгой жизни.

Снять швы действительно получилось быстро. Восстановление шло своим чередом.

— Анна Викторовна, — спросила вдруг Светлана, когда я собирала инструменты, — правда, что вы зашили, ну… все. И я теперь не смогу быть женой своему мужу и родить ему еще детей?

В ее голосе звучала неподдельная тревога, так что мне даже не захотелось смеяться.

— Неправда, — твердо ответила я. — Только разрыв, который появился из-за того, что роды шли слишком быстро и ткани не успели приспособиться к прохождению головки малыша.

На лице Светланы появилось облегчение, которое тут же сменилось возмущением.

— Это было «быстро»?

— Быстро, — кивнула я. — А кто внушил вам такую глупость?

Она замялась.

— Я попросила тетушку пускать ко мне гостей, чтобы они меня развлекли. Одна из дам спросила… и я засомневалась.

Расспрашивать дальше я не стала, но, выйдя в гостиную к Белозеровой, сказала:

— Софья Андреевна, по городу ходят сплетни о… состоянии интимных органов вашей племянницы. Мне безразлично, что говорят обо мне, но эти слухи напугали Светлану.

Белозерова нахмурилась.

— Какие именно?

Пришлось рассказать.

— Я разберусь, — кивнула она, когда я закончила говорить.

Вот и хорошо. Справится без меня.

— Анна Викторовна, — окликнула меня Софья Андреевна уже в передней. — Спасибо вам за все.

— Вы уже благодарили, и не раз.

— Знаю. Но в Светлое воскресенье я думала, что потеряю и Сашеньку, и младенца. А теперь он кричит на весь дом, а Сашенька жалуется, что ей надоело сидеть взаперти, и я ума не приложу, как ее развлечь.

— Прекрасные хлопоты, — улыбнулась я.

— Прекрасные, — согласилась она.

До открытия ярмарки оставалось меньше часа, а мне еще предстояло убедиться, что все находится на своих местах, ничто не забыто и никто никого не убил в процессе подготовки.