Глава 51

Проснулась я, когда солнце уже перевалило за полдень. На столике у кровати лежала стопка записок. Сверху, отдельно от прочих, — сложенный вчетверо листок, надписанный почерком Белозеровой.

«Анна Викторовна. Сашенька спала до девяти, потом еще после завтрака. Съела бульон и яйцо всмятку, просила еще. Голова не болит, мушек нет. Истечений не больше, чем вчера вечером, жара нет, я трогала лоб четырежды. Егорушка сосет исправно и кричит, когда недоволен. Не трудитесь приезжать сегодня, отдохните. Если что-либо переменится — пошлю тотчас. С. Белозерова».

Я перечитала записку. Все четко и по делу, Софья Андреевна в своем репертуаре.

Остальные записки оказались другого сорта. Поздравления — Светлане, но почему-то через меня. Вопросы о здоровье младенца. Пожелания «всяческих благ и скорейшего восстановления сил после столь трудной ночи» — эта от жены председателя казенной палаты, с которой мы разговаривали от силы дважды. Еще одна, на дорогой бумаге, но с ошибками: не позволит ли ее превосходительство посоветоваться по одному деликатному делу, касающемуся женского здоровья.

Начинается.

Арсеньева приехала, когда приличное время для визитов уже почти истекло. После взаимных приветствий она оглядела меня с головы до ног и поджала губы.

— Выглядите вы, душенька, моей ровесницей.

Я хихикнула про себя.

— Впрочем, говорят, есть отчего, — продолжала она.

— Говорят? — переспросила я.

— О, говорят. — Она устроилась в кресле, расправила юбки и приняла чашку из рук горничной. — Вы ведь знаете, что я сплетница и язва? Не возражайте, знаете. Я и сама знаю. Так что слушайте. Во-первых, вы не дали положить ложку между зубами Светланы Сергеевны после того, как у нее начались судороги, и бедняжка откусила себе язык. Все видели, как она истекала кровью посередь гостиной.

Я фыркнула, едва не расплескав чай.

— Во-вторых, вы приняли у нее роды. Это знают все. Вы зашили, — Арсеньева понизила голос, — то, что обычно не зашивают. И теперь бедняжка еще и не сможет иметь больше детей, а ее супруг, верно, будет в сильной на вас обиде.

Я расхохоталась. Арсеньева сделала губы куриной гузкой.

— Вы зря так веселитесь, Анна Викторовна. Те, чьи горничные водятся с горничной Белозеровой, говорят именно так.

— Но я решительно не вижу поводов для ее мужа на меня обижаться. — Успокоиться не получалось. — Жена без языка не способна перечить мужу. Наследника ему родила. А для остального есть…

— Как вы можете, Анна Викторовна, — с укоризной проговорила она. — Михаил Павлович трепетно любит свою супругу и не позволит себе непотребного поведения. Впрочем, оставим в покое счастливого отца. Дамы вовсе не единодушны. Одни ахают о неприличии: губернаторша — и как повитуха! А две — имен не назову, и не просите — отвели меня в сторонку и спросили. Шепотом. Правда ли, что разрывы после родов можно зашивать. И не поздно ли, если с тех пор прошло десять лет.

Она поставила чашку.

— Я приехала сказать вам: будьте осторожны. Как бы к вам не началось настоящее паломничество.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Елизавета Михайловна, о подробностях родов Светланы Сергеевны я говорить не стану. Ни с вами, ни с кем бы то ни было еще. Если она захочет кому-то что-то рассказать — ее дело.

— Я и не спрашивала, — отозвалась Арсеньева. — Заметьте.

— Заметила. И вот что вы можете передать тем, кто будет спрашивать вас. Я не врач.

По здешним меркам — точно. Ни диплома, ни звания, ни права. Только руки и голова, которые в этом веке не считаются ни аргументом, ни документом.

— Я не открываю практику и открывать не собираюсь, — продолжила я. — Я оказалась рядом, когда врача не было. Так вышло.

— Так и передам. — Арсеньева выдержала паузу. — А тем двум дамам что сказать? Пусть спросят своего доктора?

— Да.

— Вы знаете, что скажет доктор.

Что так устроено природой и ничего тут не сделать. Самое печальное — будет прав. В этом веке ничего не сделать. Нет, пластику после старых разрывов я делала не раз. Но любая операция в зоне с высокой бактериальной обсемененностью без антибиотиков — огромный риск сепсиса. Я за такое не возьмусь. Ни один ответственный врач не возьмется. К тому же без наркоза. Уподобляться тому типу, который использовал как подопытных рабынь с плантаций, я не собиралась.

— Я не могу сказать ничего другого.

И все равно будут звать. Не эти дамы, так на роды, особенно когда решат, что совсем плохо и терять нечего.

И сколько получится ссылаться на разовые случаи и человеколюбие? И получится ли сослаться, если однажды исход окажется неблагоприятным — а рано или поздно такое случится, даже в двадцать первом веке женщины порой умирают родами.

— Анна Викторовна? — окликнула Арсеньева.

— Простите. Задумалась.

— Вижу. — Она поднялась, расправила юбки. — Я свое сказала, а вам, похоже, есть над чем поразмыслить без меня.

Поразмыслить определенно было над чем. Пока город прочно не записал меня в повитухи.

В среду утром я первым делом поехала к Светлане.

Третий день. Молоко пришло: грудь налилась и стала тяжелой, Светлана морщилась, по моему совету прикладывала сына чаще. Жара не было. Швы чистые. Матка там, где и должна быть на третьи сутки после родов. Можно было немного выдохнуть.

От Белозеровой я направилась прямо к Генриху Иоганновичу.

Городской врач квартировал на Покровской, во втором этаже деревянного дома с мезонином. Отворила нам с Марфой пожилая кухарка в чепце, ахнула, узнав, кто перед ней, и бросилась в комнаты. Через минуту оттуда торопливо вышел сам Генрих Иоганнович — в сюртуке, застегнутом через одну пуговицу, явно надетом на ходу.

— Анна Викторовна. — Он поклонился. — Чем обязан?

— Простите, что без предупреждения. Мне нужно поговорить с вами о деле. Это не займет много времени.

Он провел меня в комнату, служившую, по всей видимости, и кабинетом, и гостиной. Книги на полках, книги на столе, стопка на подоконнике. Скелет кисти на подставке под стеклянным колпаком.

— Григорий Иванович отказался участвовать в благотворительной ярмарке, — сказала я, когда мы сели. — Вы, вероятно, уже слышали.

— Слышал.

— Измерение давления обещано публике. Я пришла спросить, не согласитесь ли вы провести его вместо Григория Ивановича. От своего имени и имени благотворительного комитета. И если вы откажетесь, я пойму и не обижусь.

Генрих Иоганнович снял очки, протер их платком. Надел обратно.

— Григорий Иванович знает, что вы здесь?

— Нет.

— Понимаю. — Он помедлил. — Анна Викторовна, в прошлый раз вы просили меня молчать. Я молчал. Григорий Иванович… был сильно недоволен.

— Мне жаль, и мне не следовало ставить вас в такое положение. Поэтому сейчас я говорю, что пришла к вам не как жена губернатора, а как благотворительница. И вы имеете полное право отказаться.

Он ответил не сразу.

— Прежде чем соглашаться или отказываться, я хочу знать, чего именно вы от меня ждете.

— Того же, о чем мы договаривались с Григорием Ивановичем. Измерять давление всем, кто пожелает. Записывать показания. Объяснять, что пока никто точно не знает, что значат полученные числа. И никаких назначений — ни лекарств, ни кровопусканий.

— Никаких назначений, — повторил он.

— Ярмарка — не лечебница.

Генрих Иоганнович долго молчал, глядя на скелет под колпаком.

— Анна Викторовна, позвольте узнать, зачем вы давали Светлане Сергеевне глоноин?

— Я не давала ей ничего подобного.

— Григорий Иванович утверждает, что видел записи, сделанные вашей рукой.

Которые я взяла в гостиную — записи динамики давления и схваток. И нитроглицерин там тоже был. Я магнезию-то я спрятала, а эти записи бросила их на стол и забыла. А он прочел… но потом, видимо, кровотечение и швы сбили его с мысли.

— Нитроглицерин.

— Пироглицерин, — уточнил Генрих Иоганнович. — Так назвал его синьор Собреро. Или глоноин, как называет его доктор Геринг из Филадельфии. Гомеопат. Синьор Собреро попробовал каплю на язык и несколько часов мучился жесточайшей головной болью. Приливы крови к голове, пульсация в висках, покраснение лица — господин Собреро описывал все это. Господин Геринг намерен использовать глоноин в сильном разведении, чтобы лечить такие состояния по принципу подобное подобным.

Гомеопатия. Вот почему Краузе тогда решил, будто я ею увлеклась!

— Вы читали работы господина Геринга? — спросил Генрих Иоганнович.

— Нет, — сказала я. — Не читала.

— Тогда позвольте спросить, откуда вы взяли, что это вещество можно давать больной?

— Я проверила его на себе. Разведенное, но не как это делают гомеопаты. Если от одной капли краснеет лицо, значит, сосуды расширяются. А если сосуды становятся шире, но крови остается неизменное количество, значит, давление падает. Я измерила себе давление…

— Тем прибором, который изобрел ваш супруг? Жаль, я не могу сделать себе такой.

«Я могу заказать для вас», — закрутилось у меня на языке, но я сдержалась. Это слишком походило бы на взятку. Закажу в любом случае — Андрей говорил, где что брать, соберу и подарю. После ярмарки. Городской больнице, но не лично Генриху.

— Именно. Потом взяла пироглицерин, разведенный в спирте так, чтобы в капле была сотая доля грана, приняла каплю и начала замерять.

Генрих Иоганнович смотрел на меня так, будто перед ним села кошка и стала человеческим голосом излагать теорию струн.

— Но почему вы решили, что Светлане Сергеевне необходимо такое средство?

— Судите сами. Григорий Иванович измерял ей давление и получил сто пятьдесят на девяносто пять. Я тоже измеряла, Светлане Сергеевне было любопытно. Сто сорок и девяносто. А после родильных судорог давление подскочило до двухсот на сто двадцать. И тогда я вспомнила…

Дыр в моем рассказе было больше, чем в последней главе детектива. Но я по-прежнему была губернаторшей, а Генрих Иоганнович — небогатым городским доктором.

— Двести и сто двадцать, — повторил Генрих Иоганнович. — Но откуда вы знаете, что это много? Мы ведь до сих пор не знаем, какие цифры считать нормальными. Быть может, у родильниц так и должно быть.

— Не знаю, — признала я. — Но знаю, что две недели назад у нее было сто пятьдесят. В страстную субботу — сто сорок. Что у меня самой — сто десять. Что у Андрея Кирилловича и прислуги значения похожи на мои, а не на ее. И что вместе со скачком пришли судороги.

Он помолчал.

— Значит, вы дали женщине после родильных судорог вещество, о котором знаете по одному испытанию на себе. — Это не было вопросом. — Анна Викторовна, это опыт. Вы поставили опыт на женщине в тягости.

— Да. — Я выдержала его взгляд. — Риск был. Я это понимала.

Генрих Иоганнович долго смотрел на меня, будто ждал, что я добавлю что-то еще. Оправдаюсь. Сошлюсь на бабушку, на Господа, на безвыходность.

Я не стала оправдываться. Если бы что-то пошло не так, никакие оправдания бы не помогли. Но если бы из-за моего бездействия произошла трагедия, легче бы не было.

Наконец Генрих Иоганнович отвел взгляд и снова посмотрел на скелет под колпаком.

— Григорий Иванович описал мне ваши заметки. Давление, время, принятые лекарства. Он считает, что вы поставили опыт над больной. И теперь, после разговора с вами, я с ним согласен.

Я промолчала. Возразить было нечего.

— На ярмарке, — продолжал он, — вы предполагаете записывать каждое измерение?

— Каждое.

— Только цифры? Или и возраст?

— Возраст. Пол. Жалуется ли человек на что-нибудь — головные боли, одышку, сердцебиение. Без имен, — добавила я. — Едва ли кто-то из дам захочет, чтобы ее давление лежало в чужом журнале под ее фамилией.

— Разумно. — Генрих Иоганнович чуть подался вперед. — А если человек пожелает измериться дважды? Через четверть часа, после того как посидит?

— Тем лучше. Записать оба раза. Цифры меняются от того, поднимался ли человек по лестнице, волнуется ли. Иначе мы не поймем, где колебание, а где постоянная величина.

— И сколько, по-вашему, людей придет?

— Не знаю. Но меня спрашивали во всех гостиных.

Он снял очки — кажется, это у него означало напряженную работу мысли — и уставился куда-то поверх моей головы.

— Две сотни измерений, — медленно проговорил он. — С возрастом и жалобами. Гаварре писал, что без больших чисел любые выводы о лечении — не более чем гадание.

— Я не жду, что ярмарка даст вам и Григорию Ивановичу все ответы, — сказала я. — Но, может быть, она хотя бы подскажет, какие вопросы задавать.

Генрих Иоганнович надел очки.

— Хорошо, — сказал он. — Я приду.

Я выдохнула.

— Но прошу вас понять меня правильно, Анна Викторовна. — Он смотрел прямо мне в глаза. — Мое согласие не означает, что я одобряю все, что вы делали у Белозеровой. Я соглашаюсь измерять давление. И записывать. Не более.

— Этого достаточно, Генрих Иоганнович.