Глава 50

Перед тем, как ехать домой, я снова осмотрела Светлану. Пульс восемьдесят. Давление сто двадцать на восемьдесят, держится. Матка плотная, выделения — какие и должны быть, швы чистые. Светлана терпела мои руки молча, только краснела, и я подумала, что у Григория Ивановича не было ни единого шанса ее осмотреть, даже если бы я не вмешалась. Но не вмешаться я не могла.

Егорушка спал в корзинке, засунув в рот кулачок.

Я еще раз объяснила Белозеровой, когда немедленно посылать за мной. Болит голова. Мушки перед глазами. Снова пошла кровь. Родильница начала задыхаться или заговариваться.

— А если жар? — спросила Софья Андреевна.

— Тоже за мной. И за Григорием Ивановичем, как обещали.

Марфа собрала мои инструменты, обернула рыбницу полотенцем и ушла первой — ее должен был забрать Федор. А меня ждал в гостиной Андрей.

Он приехал сам, хотя мог бы просто прислать карету. Парадный мундир успел сменить на сюртук, и от этого вид у него был почти домашний. Он поклонился Белозеровой, спросил о здоровье племянницы и крестника, выслушал ответ так внимательно, будто ему докладывали о состоянии губернских дорог. Потом подал мне руку.

На улице уже смеркалось. Где-то за крышами звонили — неровно, вразнобой. На Светлой седмице на колокольню пускали всякого, кто хотел, и всю неделю город звенел от зари до темноты.

Обычно в карете Андрей садился напротив меня, спиной к кучеру — так было принято, чтобы мужчина ехал на переднем сиденье, — но сегодня устроился рядом со мной. Карета тронулась. Качнулась на повороте, меня мягко привалило к плечу мужа — и я поняла, что отодвигаться не хочу. И не стала. Андрей накрыл мою руку своей.

Ничего не закончилось. Третий день еще впереди. Григорий Иванович напишет в управу — или не напишет. До ярмарки неделя, а врача у нас нет. И неизвестно еще, что уже успели наговорить о губернаторше в каждой гостиной Светлоярска.

Все это я знала. И все это оставалось где-то там, за стенками кареты, за стуком колес по булыжнику. А здесь было плечо под моей щекой, тяжелая теплая ладонь на моей руке и совершенно невозможное, нелепое чувство: со мной ни за что ничего не случится.

Я закрыла глаза. Открыла их, когда карета остановилась. Похоже, я все-таки задремала, а Андрей так и просидел все это время, не меняя позы.

В передней нас встретил Степан. Окинул меня быстрым взглядом и тут же опустил глаза — то ли воспитание, то ли решил, что барыне сейчас не до того, чтобы на нее таращились.

— Ужин барыне наверх, — распорядился Андрей, не дожидаясь вопросов. — Что-нибудь легкое. Горячую воду. И пусть до утра ее не беспокоят. Кто бы ни приехал.

— Слушаюсь.

— Кроме посыльного от Белозеровой, — вставила я.

Андрей посмотрел на меня, потом на Степана.

— Кроме посыльного от Белозеровой.

Степан исчез. Я стояла посреди передней и пыталась вспомнить, что у меня назначено на завтра. Комитет? Нет, комитет в среду. Или в четверг? Ольге я обещала записку насчет репетиции. Типографию нужно спросить про билеты. Приют — у Петьки упражнения для руки, я ведь так и не…

— Анна.

Я подняла на него взгляд.

— Что бы ты сейчас ни вспоминала, — сказал Андрей, — это подождет до утра.

— У меня завтра…

— Завтра будет завтра. Ты не спала двое суток. Сначала спать. Потом все остальное.

Я хотела возразить. Честное слово, хотела. Но в голове было пусто и гулко, как в пересохшем колодце, а дела, которые я пыталась выстроить в очередь, расползались, точно петли с соскочившей спицы.

— Хорошо, — сказала я. — Сначала спать.

Горячая вода, чистая сорочка. Крем-суп с грибами и гренками от Тихона — и только после нескольких ложек я поняла, насколько устала. Серебряная ложка в руке казалась неподъемной.

Андрей пришел, когда я уже доедала. Сказал, что на минуту, и в доказательство этого садиться не стал. Повернулся к окну, заложил руки за спину. Я подобралась, вспомнив, когда он стоял так в последний раз, внимательно глядя в окно.

— Я завтра пошлю узнать о здоровье крестника, — сказал Андрей, не оборачиваясь. — И послезавтра. Что ему может понадобиться?

— Пока ничего. Мать, тепло, молоко. Светлана Сергеевна не хочет кормилицу.

Он резко обернулся.

— Помнится… — Он осекся. — Это была не ты. Прости.

— Я понимаю.

У меня бы у самой на его месте давно крыша поехала.

— Крестный отвечает за крестника перед Господом, — продолжал Андрей. — Михаилу Павловичу я напишу завтра же. Софья Андреевна, конечно, напишет и сама, но и от меня письмо будет не лишним.

— Что ты ему напишешь?

— Что у него сын. Что жена жива. — Андрей помолчал. — Что, когда ей пришла пора рожать, вышло так, что ты оказалась рядом, и роды завершились благополучно. Чем раньше он узнает это от меня, тем лучше. Потому что город уже говорит, и кто-нибудь может написать то же самое, но совсем в другом ключе.

— Что именно говорит город? — спросила я.

— Сегодня у меня перебывала половина губернии. Светлый понедельник, все с визитами. К обеду я выслушал две истории. — Он говорил ровно, как на докладе. — Первая: губернаторша, рискуя здоровьем и репутацией, всю ночь провела у постели умирающей роженицы и спасла и мать, и дитя. Эту историю рассказывали со слезами на глазах.

— А вторая?

— Вторая: губернаторша не допустила к больной врача, сама влезла туда, откуда появлялся ребенок, а потом взялась за хирургические инструменты.

Я приподняла бровь.

— И кто-то осмелился высказать тебе эту версию? В лицо?

Андрей вернул мне усмешку.

— Иногда смелость проистекает из глупости. Но мы сейчас не об этом. Это правда, что ты не пустила к ней Григория Ивановича?

— Правда. — Я выдержала его взгляд. — Я же сказала тебе, что не подпущу к только что родившей женщине врача в уличной одежде. Я позволила взглянуть на нее и проверить пульс. Но не осматривать.

Андрей долго смотрел на меня. Наконец кивнул.

— Если позволишь совет…

— Я очень ценю твои советы.

— Когда тебя начнут расспрашивать, не подтверждай, не опровергай и вообще старайся поменьше рассказывать о случившемся. Любая услышанная от тебя подробность через час обрастет тремя новыми.

— Я не собираюсь рассказывать подробности чужих родов.

— Хорошо. Не стану спрашивать, сделала бы ты снова то, что сделала. Ответ для меня очевиден. Спрошу о другом — каких последствий ты ждешь сама?

Я потерла лоб. Голова соображала медленно, будто съеденный крем-суп вытеснил из нее мозги.

— Григорий Иванович грозился доложить врачебной управе. Если со Светланой что-нибудь случится.

— Если, — повторил Андрей.

— Если. Утром он сказал «когда» — что у Светланы непременно начнется родильная горячка. Третий день, самое позднее пятый.

— Значит, до пятого дня он писать не станет, — задумчиво произнес Андрей. — По медицинской части он подчиняется медицинскому департаменту Министерства внутренних дел. По хозяйственной — мне. Вопрос в том, как он напишет свою жалобу. Если она пойдет через меня, то я могу положить бумагу под сукно. Но Григорий Иванович не просто так стал губернским доктором. Он может сразу написать в департамент, где у него есть знакомые. А может сперва дождаться моих действий. И пожаловаться уже не на губернаторшу, а превратить все это в историю о губернаторе, который покрывает собственную жену.

— А ты бы покрывал?

Он посмотрел на меня так, будто я спросила, умеет ли он считать.

— Я бы сделал все, чтобы до такого не дошло. Губернский доктор тоже не захочет войны со мной. Ему еще служить в этой губернии, а мне ею управлять. — Андрей пожал плечами. — Это мужские дела, и я с ними разберусь без тебя. Чего ждешь ты?

Я хотела было ответить — сплетен. Осуждения. От домов мне вряд ли откажут, но шептаться за спиной начнут.

И поняла, что это не самое худшее. Причуды губернаторши обсуждали до того, как я появилась в Светлоярске. Обсудят еще немного.

Хуже будет, что кто-то поверит.

— Я жду, что ко мне начнут приходить, — медленно сказала я.

Андрей чуть склонил голову.

— Зачем?

— За чудом. — Я сама не сразу поверила, что говорю это вслух. — Губернаторша дала детям в приюте питье, и во время поветрия не умер ни один. Губернаторша спасла подавившегося на балу, когда лучший доктор губернии уже тянулся за ножом. Губернаторша принимала роды, и родильница жива, и младенец тоже. Значит, губернаторша может все. Я не имею права вести медицинскую практику, но скажут — не захотела. Расстаралась ради племянницы Белозеровой, которой чем-то обязана — неважно, что ничем, придумают. А до других не снизошла.

Я помолчала и все же добавила:

— А еще я боюсь, что сама поверю в свое всемогущество. А я ведь не чудотворица. Просто кое-что знаю и умею.

Теперь долго молчал Андрей.

— Здесь я не смогу тебе помочь.

— Знаю, — кивнула я. — И еще ярмарка. Григорий Иванович отказался участвовать. Сказал, что его появление будет выглядеть так, будто он одобряет мою деятельность.

Андрей приподнял бровь.

— Он давал слово.

— Давал. И сам сказал, что вынужден его нарушить. — Я потерла виски. — А тонометр обещан. Об измерениях давления спрашивали даже на пасхальных визитах, мне Софья Андреевна говорила. Отменять — некрасиво. Самой садиться за прибор…

— Нельзя, — закончил Андрей за меня. — После вчерашнего это будет равносильно объявлению, что губернаторша открыла практику.

— Остается Генрих Иоганнович.

— Пожалуйста, никаких просьб от моего имени.

— За кого ты меня держишь! — возмутилась я. — Ты с самого начала сказал, что мой благотворительный капитал — моя забота, и объяснил почему. Я все помню. Ситуация и без того не слишком приятная, не хватало еще втягивать в нее тебя.

Я и сама понимала, как это будет выглядеть. Поссориться со старшим врачом — и тут же пойти к младшему. Договориться с подчиненным через голову начальника.

— Если Генрих Иоганнович откажется — значит откажется, — заключила я.

Но отменять уже объявленное на ярмарке тоже будет некрасиво.

— Я поеду к нему завтра.

— Послезавтра, — сказал Андрей. — Завтра ты будешь спать. Доброй ночи, Анна.