Глава 49

Григорий Иванович посмотрел на меня сверху вниз. Он был не такой высокий, как Андрей, но все же мужчина. Я не отвела взгляда.

Он медленно убрал руку с дверной ручки. Повернулся к Белозеровой.

— Софья Андреевна. При всем уважении к Анне Викторовне, хозяйка в этом доме — вы. Вы в ответе за здоровье Светланы Сергеевны в отсутствие ее мужа. — Он говорил очень ровно, но что-то в его интонации напоминало о перетянутой струне, готовой вот-вот лопнуть. — Я ее врач. Я обязан осмотреть родильницу, у которой были судороги, послеродовое кровотечение и которой совершенно напрасно наложили швы. Самодеятельность Анны Викторовны может закончиться родильной горячкой. Если вы позволите ей не допустить меня к пациентке, а с той что-нибудь случится, я буду вынужден доложить врачебной управе. Мне жаль, но я обязан буду это сделать.

Белозерова долго молчала. Я затаила дыхание.

— Светлана спит. Она измучена тяжелыми родами, и я не позволю ее будить.

— Софья Андреевна!

— Григорий Иванович, мы вас звали. Вы не пришли.

Даже по его спине было видно, как он возмутился. Но Белозерова не дала ему говорить.

— Когда вас так не хватало здесь, когда моя племянница билась в судорогах и истекала кровью, вас не было. Я знаю почему и не виню вас. Но вас не было, и нам, трем женщинам, пришлось справляться самим. И мы справились. А теперь приходите вы и говорите, что мы сделали все неправильно. Что я поверила не той — но мне пришлось решать, кому верить, когда на раздумья оставались секунды. Возможно, мы действительно все сделали неправильно, но время не поворотить назад.

Она покачала головой.

— Моя племянница спит. После всего, что ей выпало сегодня, я не позволю ее разбудить, даже если сам архангел Михаил спустится с небес.

— Вы уверены, что она спит, а не без чувств?

— Дыхание шестнадцать в минуту, — подала голос я. — Пульс восемьдесят. Матка плотная. Плацента вышла целиком.

— Откуда вам знать, как должна выглядеть плацента?

— Я это знаю.

— Когда Господь хочет наказать, он лишает людей разума, — негромко сказал Григорий Иванович. Помедлил. — Ей давали что-нибудь?

— Лауданум, — сказала я.

Он кивнул. Лауданум был ему понятен, придраться к этому он не смог, даже если бы захотел. Он постоял, заложив руки за спину, сжимая пальцы.

— Софья Андреевна, я не стану силой врываться к больной против воли ее родственников, — раздельно произнес он. — Но и уйти, оставив родильницу без наблюдения врача, я не могу. Позвольте мне дождаться утра. Здесь, в гостиной, я не стану вас стеснять. Когда Светлана Сергеевна проснется, я спрошу ее сам. Если она скажет, что не желает осмотра, я уйду.

Белозерова посмотрела на меня. Я ничего не сказала. Решать было не мне — и это знали все трое.

— Оставайтесь, Григорий Иванович, — сказала Софья Андреевна. — Надеюсь на ваше слово. Я велю вам постелить в кабинете покойного мужа.

— Мне довольно кресла. Я не намереваюсь напрашиваться к вам в гости.

— Не оскорбляйте меня как хозяйку дома. Прошу вас. Я провожу.

Они ушли. Я направилась в комнату Светланы. Белье на полу так никто и не убрал.

Марфа дремала на стуле у окна. При моем появлении вскинулась.

— Возьми покрывало, — сказала я. — В гостиной на диване есть место. Я позову, когда надо будет меня сменить.

— Я с вами, барыня. Мне не впервой ночь не спать. А вот вам отдохнуть бы.

Я потянулась.

— Позже.

Светлана спала, повернувшись на бок, лицом к корзинке. Я посчитала дыхание. Пощупала пульс. Положила ладонь на живот — плотный.

Если вводить магнезию по часам, то время подошло еще полчаса назад. Но у меня по-прежнему не было антидота, и если спящая женщина перестанет дышать во сне, я могу и не заметить вовремя. Глаза слипались, несмотря на кофе.

Если не введу — может начаться приступ.

Подожду.

Около трех младенец закряхтел, потом заплакал. Светлана мгновенно открыла глаза.

— Дайте…

Я подобрала подушки, помогая ей устроиться полусидя, протянула ей сверток. Она придерживала его обеими руками, неловко, без привычки и улыбалась почти растерянно.

— Анна Викторовна, — шепотом сказала она. — Он ведь на Пасху родился. Нянька говорила: кто на Пасху родится, тот счастливый будет.

— Значит, будет, — сказала я.

— А по святцам — Егорий. — Она погладила пальцем крохотный кулачок. — Миша хотел назвать в честь своего отца. Но раз так вышло… Егорушка. Ты не сердись на папеньку, что он не с нами. Он на Кавказе. Приедет и нас с тобой к себе заберет.

Она уснула раньше, чем ребенок отпустил грудь. Я придержала его немного, давая насытиться. Сменила пеленки, вернула в корзинку.

Из коридора прозвучали шаги. Тяжелые, мужские, медленные. Остановились у двери спальни. Я замерла. Несколько секунд тянулись бесконечно. Шаги удалились.

Все-таки не выдержал.

Но все-таки сдержал слово.

К рассвету небо за окном посерело, потом порозовело. Пульс — восемьдесят. Дыхание ровное. Все спокойно. Я встала, подошла к окну. Внизу во дворе дворник уже мел дорожку. Где-то на соседней улице звонили к заутрене.

Руки задрожали. Сначала пальцы, потом кисти, потом я уже не могла их остановить. Я прижала ладони к прохладному стеклу и стояла, пока дрожь не прошла.

До вечера. Ждать еще до вечера.

Белозерова появилась, когда солнце уже легло на подоконник. Светлана проснулась от звука ее шагов. Заморгала, будто не понимая, где она. Потом взгляд нашел корзинку, и лицо разгладилось.

— Сашенька. — Белозерова села на край кровати и взяла ее за руку. — Григорий Иванович приехал ночью, когда ты спала. Он хочет тебя осмотреть. Он твой доктор, ты вправе сама решить.

Светлана перевела взгляд на меня.

— Решать вам, — сказала я.

Решать действительно должна была она. Но если Светлана скажет «да», доктор полезет с осмотром. Снимет швы. И я ничего не смогу сделать.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь.

— Позови, — тихо сказала Светлана.

Григорий Иванович вошел помятый, небритый, в том же сюртуке. Теперь, при дневном свете, было заметно, что манжеты сорочки по краешку потеряли белизну: у него не было возможности сменить ее, как подобает. Пятнышко крови никуда не делось.

Он остановился в двух шагах от кровати. Поклонился.

— Светлана Сергеевна. Рад видеть вас в сознании. Как вы себя чувствуете?

— Устала, — честно ответила она. — Болит все. Но… хорошо.

— Вы перенесли тяжелые роды. Судороги. Кровотечение. Вам наложили швы — такое не принято, и я опасаюсь последствий. Я должен осмотреть вас, чтобы убедиться, что все в порядке, и при необходимости швы снять.

Светлана слушала, кивая. Потом посмотрела на тетку. На корзинку. На меня — коротко, и тут же отвела глаза.

— Григорий Иванович, — сказала она, и голос был совсем детский. — Простите. Я не могу.

— Светлана Сергеевна…

— Я знаю, вы хотите как лучше. — Она покраснела до корней волос. — Но я не могу. Вы — мужчина.

— Я прежде всего врач. И…

— Меня даже муж не касался… там. Мне стыдно. Я жива и чувствую себя хорошо. И Егорушка жив. Пусть все останется как есть. Пожалуйста.

Григорий Иванович долго смотрел на нее.

— Как угодно, Светлана Сергеевна.

Он поклонился ей. Поклонился Белозеровой. Мне он не поклонился.

Я думала, он уйдет молча, но через минуту горничная сказала, что доктор хочет поговорить со мной. Он уже стоял в передней, одетый для улицы. Белозерова стояла рядом, провожая его как и положено хозяйке. Доктор покосился на нее.

— Останьтесь. — попросила я.

Софья Андреевна кивнула. Григорий Иванович вздохнул.

— Анна Викторовна, именно этого я и боялся, начиная с нашей беседы в приюте. Вы умны, хотя, признаюсь, в первые годя нашего знакомства мне так не показалось. Вы очаровательны. Вы умеете быть убедительной — и вам верят. Но живые люди — не игрушка для скучающей барыньки, возомнившей себя врачом.

— Я это знаю, Григорий Иванович.

— Не знаете. Иначе бы не вмешивались с такой самоуверенностью. И что касается благотворительной ярмарки… Мое появление там означало бы, будто я поддерживаю вашу деятельность. Поэтому мне придется нарушить свое слово и отказаться от участия.

Неделя. Листовки уже напечатаны. Я попыталась припомнить, указывали ли мы имя врача, и не смогла.

— Григорий Иванович, с вашей стороны… — начала было Белозерова.

Я жестом остановила ее.

— Если вы считаете, что должны так поступить, уговаривать бесполезно.

— Именно так, милостивая государыня. — Он повернулся к Белозеровой. — Третий день. Самое позднее — пятый. — Он говорил ровно, сухо, и как я ни прислушивалась, не смогла услышать ни злости, ни раздражения. — Озноб. Жар. Дурной запах. Боль внизу живота. Когда начнется, пошлите за мной.

«Когда», а не «если».

— Пошлю, — сказала Белозерова.

Он кивнул, будто иного ответа не ждал. Поклонился Белозеровой — низко, по всем правилам.

— Софья Андреевна. Благодарю за гостеприимство.

Дверь за ним закрылась.

Третий день. На третий день приходит молоко, грудь наливается, может болеть и гореть, иногда слегка поднимается температура. Но если Светлану действительно зазнобит, тут уже будет не до споров: я сама первой пошлю за Григорием Ивановичем.

— Он прав? — тихо спросила Белозерова.

— Я сделала все, чтобы он не оказался прав, — ответила я.

Отец Павел приехал ближе к полудню, после литургии. В спальне он остановился на пороге. Обвел взглядом комнату: родильница в подушках, корзинка, Белозерова, Марфа у стены. Я.

Взгляд задержался на мне на мгновение дольше, чем на остальных.

Он читал негромко, ровно, как всегда. Молитвы над родильницей, над младенцем. И среди них ту, которую я не знала: о всех, кто был при родах и прикасался к родившей. «И всех прикоснувшихся ей…»

Белозерова перекрестилась. Марфа тоже. Я стояла и слушала, как священник просит очистить мои руки. Те самые, которые я вчера мыла до кровавых костяшек.

Когда он закончил, Белозерова спросила о крещении. Младенец маленький, родился раньше срока — не окрестить ли сразу, дома, на всякий случай?

Светлана при этих словах прижала его к себе крепче и зажмурилась.

— Можно и окрестить, — добродушно согласился отец Павел. — Как решите с крестными, я вернусь.

— Я позову с улицы, — сказала Белозерова. — Сейчас.

В самом деле, был такой обычай: если опасались за здоровье младенца, следовало позвать в крестные двух первых встречных с улицы. Андрей как-то рассказывал, что у его матери десять детей не дожили и до года, и когда родился он, так и поступили. Его крестным оказался столяр. Он приходил в дом, приносил игрушки, которые сам выточил из дерева, и робел, не зная, как обращаться с «маленьким барином». На Пасху получал десять рублей и уходил почти счастливым.

Со следующими тремя детьми его родители поступили так же. Примета себя оправдала. Правда, о младшем брате Андрей почти ничего не рассказывал.

— И велю греть воду, если вы не против задержаться, отец Павел.

— Я не хочу с улицы, — негромко сказала Светлана. — Анна Викторовна, вы от меня с самого вчерашнего дня не отходили, и я вам очень, очень благодарна. Не попросите ли вы Андрея Кирилловича стать крестным для моего мальчика?

— Сашенька… — начала было Белозерова. — Губернатор-крестный — это очень большая честь. Андрей Кириллович…

Она смотрела на меня, и я поняла, что мы с ней думаем об одном и том же. О том младенце, который прожил три дня.

— Пошлите за ним, — сказала я. — Пусть Андрей сам решает.

— А крестной я бы хотела видеть тебя, тетушка. Ты так обо мне заботишься.

— Спасибо, Сашенька. — Белозерова промокнула глаза платком. — Тогда я немедленно пошлю спросить Андрея Кирилловича. А пока, отец Павел, не выпьете ли чаю?

— Андрей Кириллович приезжал ко мне вчера поздно вечером, — сказал священник, когда мы расселись за столом. — Просил молиться о родильнице и младенце.

Он отпил чая.

— Не знаю, почему Господь управил так, чтобы вы оказались рядом с роженицей, когда врачи не смогли приехать. Неисповедимы пути Его. Вчера я молился за троих.

— Спасибо, отче, — кивнула я, не зная, что сказать.

Андрей приехал сам через четверть часа. В парадном мундире — то ли с визитов, то ли принарядился по случаю.

Светлана при его появлении попыталась приподняться на подушках.

— Лежите, — почти одновременно сказали мы с Белозеровой.

Андрей поклонился ей.

— Поздравляю вас, Светлана Сергеевна.

— Спасибо. — Она неуверенно улыбнулась, будто только сейчас поняв, что действительно попросила губернатора быть крестным. — Андрей Кириллович… Если вы не сочтете…

— Софья Андреевна передала, — вежливо улыбнулся он. — Я буду счастлив.

Светлана заметно расслабилась.

Горничные принесли медный таз, в который можно было бы смотреться вместо зеркала, кувшины с теплой водой, чистые полотенца. Ребенок проснулся и сообщил об этом всему дому возмущенным криком.

— Вот и хорошо, — пробормотала я. — Легкие работают.

Андрей мельком посмотрел на меня и тут же отвернулся.

Отец Павел начал молитвы. Светлана лежала, повернув голову к купели, и не сводила глаз с сына. Пока читали положенное, младенца держала Белозерова. Иногда он морщился, недовольно сопел, один раз даже коротко вскрикнул, но почти сразу успокоился у нее на руках.

Когда пришло время крещения, Софья Андреевна перекрестила племянника, поцеловала в лоб и передала отцу Павлу.

Я машинально подобралась.

Вода в купели была теплая, я сама проверила. И все равно ребенок возмутился уже после первого погружения. После второго закричал в полный голос. На третий раз отец Павел поднял из воды маленькое мокрое тельце, произнес:

— Аминь.

И протянул ребенка Андрею. Тот принял его в полотенце — неловко, напряженно.

— Голову, — тихо подсказала Белозерова.

Он тут же подхватил затылок ладонью.

Младенец орал уже с полной убежденностью, что новый мир встретил его без должного почтения. Андрей притянул его ближе, явно не зная, как положить руки. Ребенок вдруг ухватился крошечными пальцами за золотое шитье на мундире. Андрей замер. Сглотнул.

Отец Павел продолжал службу. Андрей отвечал, когда полагалось. Голос не дрогнул ни разу. Я смотрела на его лицо — слишком спокойное. Только губы сжаты чуть плотнее, чем следовало бы.

Потом началось хождение вокруг купели. Андрей шел за отцом Павлом с ребенком на руках, осторожно придерживая завернутое тельце. Малыш окончательно успокоился и теперь только сопел, уткнувшись носом в мундир.

На втором круге Андрей поднял глаза. Наши взгляды встретились, всего на мгновение. Он отвел глаза первым.

После пострижения Белозерова подошла забрать младенца. Андрей передал его не сразу: сперва поправил край полотна у головы, убедился, что крестная держит надежно, и только потом разжал руки.

На темном сукне мундира осталось маленькое мокрое пятно.

Андрей заметил его. Потер большим пальцем, словно не понимая, откуда оно взялось. Я опустила ресницы. Почему-то смотреть на это было невыносимо.