Глава 48

— Спит, — вполголоса сказала я.

Григорий Иванович кивнул. Шагнул к кровати. Мне показалось, что во взгляде его промелькнуло раздражение: «И тут она!» Возможно, померещилось в полумраке при свече. В конце концов, дама моего положения была просто обязана посидеть у постели только что родившей приятельницы только потому, что так принято. Не то мебель, не то болонка — мило, но в расчет можно не принимать. А что ночью — так не формальный визит.

И что бы я о себе ни знала, для любого ученого доктора я буду «прелесть какая дурочка». Женщина не может понимать в медицине. Точка.

Григорий Иванович склонился над Светланой, вгляделся в ее лицо. Я тоже присмотрелась. Бледна. Губы сухие. Дышит ровно. Григорий Иванович достал часы из жилетного кармана, перевел взгляд на грудную клетку спящей, зашевелил губами. Потом взял запястье Светланы и замер, глядя на циферблат.

С подсчетом он не торопился, выдержал ровно минуту. Я смотрела на его сосредоточенное лицо, отметила, как уверенно пальцы нашли пульс и держат запястье. Хороший врач. Внимательный, добросовестный, опытный. Лучший в губернии — и не просто так.

Именно потому и опасный.

Он отпустил запястье, отогнул край одеяла с руки Светланы и поднес свечу к локтевому сгибу. Потом к другому. Чистая кожа. Григорий Иванович едва заметно свел брови. Покосился на меня, прежде чем аккуратно вернуть одеяло на место.

Заметив корзинку у стола, склонился и над ней — младенец сопел, сжав кулачки у щек. Доктор приподнял край шали, посмотрел, как поднимается крохотная грудь. Снова укрыл. Выпрямился. Огляделся — будто искал, что из вещей не на своем месте.

Я уже знала, что именно. Ни пузыря со льдом на голове больной. Ни таза с пущенной кровью — впрочем, его уже могли к этому времени унести. Ни повязки на локте больной или хотя бы следа от ланцета на вене.

— Где Софья Андреевна? — сухо спросил он.

Глядел он при этом не на меня — словно я стала пустым местом — а на Марфу, тихонько стоявшую у стены. Едва ли он помнил в лицо всю прислугу в домах, в которых бывал. Вот и спрашивал у горничной, где хозяйка.

— Отдыхает, — ответила я. — Возможно, горничная уже разбудила ее и сообщила, что вы пришли.

Григорий Иванович снова соизволил меня заметить.

— Это вы отговорили ее посылать за цирюльником?

Начал он негромко, но в конце фразы все же не сдержался — голос прозвучал чуть громче, чем следовало бы. Младенец в корзинке завозился и захныкал.

— Тише, — сказала я. — Разбудите.

Марфа, не дожидаясь приказа, подхватила младенца из корзинки и начала укачивать, едва слышно мурлыча что-то.

Григорий Иванович открыл рот.

— Не здесь. — Я по-прежнему говорила вполголоса. — В гостиной.

В следующий миг он уже стоял у комода. Взял с полотенца иглодержатель.

— Откуда… Вы…

— Не здесь, — повторила я.

Поднялась, сложила вязание в корзину. Сунула под него лист с комода, на котором записывала время и дозировки препаратов, которые дала Светлане. Хотя я и так помнила все, но в таких вещах лучше не полагаться на память. Листок со схватками и давлением взяла в руки.

Григорий Иванович помедлил, но все же пошел следом.

Белозерова встретила нас в коридоре, в паре метров от спальни. Быстро собралась. Григорий Иванович поклонился ей — гораздо суше, чем обычно. Софья Андреевна поджала губы: в этом кругу холодно поклониться считалось почти оскорблением.

— Давайте поговорим в гостиной, — сказала я. — Светлана спит. К тому же спальня родильницы — не лучшее место для споров.

— Споров? — возмутился Григорий Иванович. — Анна Викторовна, спорить можно с коллегой. Даму, возомнившую, будто что-то понимает в медицине, можно только наставлять на путь истинный.

Я не ответила. Белозерова нахмурилась. Едва мы оказались в гостиной, Григорий Иванович положил иглодержатель на стол, с таким видом, будто предъявлял суду улику.

Я опустилась в кресло.

— Григорий Иванович, сядьте, — сказала Софья Андреевна. — Я распоряжусь, чтобы принесли чай и куличи. Вы, вероятно, утомились и голодны.

— Я не голоден, — отрезал он. Повернулся к хозяйке дома, спиной ко мне.

— Милостивая государыня, я писал вам ясно. Немедленно послать за цирюльником и отнять у больной не менее шестнадцати унций крови.

Пришлось и мне подняться: некрасиво сидеть, когда хозяйка дома стоит.

— Почему мое назначение не исполнено? — спросил Григорий Иванович.

Мы с Белозеровой переглянулись. Я повела глазами на дверь в глубину дома. Там, где-то за кухней, должно было лежать все, что сегодня сняли с постели.

Белозерова едва заметно кивнула и взялась за колокольчик.

— Принеси белье из спальни, — велела она появившейся горничной. — Все, что сняли вечером. Сюда.

Горничная округлила глаза, но перечить не посмела.

— Зачем? — спросил Григорий Иванович.

Ему никто не ответил.

Тикали часы. Догорала свеча. Доктор стоял, заложив руки за спину, и смотрел на иглодержатель, будто тот мог объяснить ему, что происходит в этом доме.

Горничная вернулась не одна: охапку белья — бесформенную, бурую — ей помогал нести лакей. Они опустили ее на пол, в стороне от ковра — и отступили, глядя куда угодно, только не на нее.

Одеяло, тяжеленное, пропитанное кровью. Скомканная и так и слипшаяся простыня. Полотенца — полдюжины, а может, больше. Эти уже задубели так, что сошли бы за небольшие щиты. В комнате запахло железом.

Григорий Иванович побелел.

— У роженицы было кровотечение?

— Было, — подтвердила я. — И она потеряла достаточно крови, чтобы не сокрушаться о несделанном кровопускании. Или вам мало той, что уже пролилась?

Выпалив это, я мысленно прикусила язык. Григорий Иванович, уставший после того, как до глубокой ночи оперировал пострадавших, мог позволить себе невежливость. Я — нет. Даже не потому, что даме моего положения не пристало. Как раз пользуясь своим положением, я могла бы ему нагрубить. Унизить. Выставить вон. Но в таком случае он вернется. Именно для того, чтобы доказать свою правоту. И полезет со своим ланцетом, своими необработанными руками, в том же сюртуке, в котором ходит по улицам, — и хорошо, если рукава засучит перед осмотром, — к только что родившей женщине.

Одной родильной горячки мне хватило. Своей. Точнее, моей предшественницы. Наблюдать ее на другой женщине я вовсе не собиралась. Даже если бы не потратила столько сил и нервов во время ее родов.

Григорий Иванович молчал долго. Смотрел на ворох у своих ног, и я видела, как у него на скулах ходят желваки. Но когда он поднял голову, лицо выглядело спокойным.

— Вы путаете причину со следствием, Анна Викторовна. — Голос, правда, спокойным не был. — Родильные судороги — следствие полнокровия. Кровь приливает к голове, переполняет сосуды мозга, отсюда припадок. Ей нужен был выход. Отмеренный, через вену, из руки. Вы, с вашей самоуверенностью, его не дали. И кровь нашла выход сама — там, где его не отмеришь. — Он кивнул на одеяло. — Вот что бывает, когда не слушают врача. Вам повезло, что кровотечение все же остановилось само.

Я задохнулась от возмущения. Как можно настолько все вывернуть наизнанку! Но в его мире, при его образе мышления Григорий Иванович был безупречно логичен. Так же, как казались сами себе безупречно логичными мои коллеги, которые на заре моей практики постулировали, будто миома матки свойственна женщинам чрезмерно эмоциональным или часто меняющим партнеров. До тех пор, пока не стало понятно, что искать причину надо в биологии опухоли, а не в характере и половой жизни женщины.

— Кровотечение не прекратилось само, — сказала Белозерова. — Анна Викторовна остановила кровь. Она велела мне давить… — Белозерова положила ладонь себе на живот. — Сюда. Сказала, что там крупный сосуд. А сама…

Она осеклась.

— Договаривайте, — медленно произнес Григорий Иванович.

— Бимануальная компрессия, — договорила за нее я.

— Что, простите?

— Я сжала матку между руками, — сказала я. — Одной рукой через живот, другой изнутри. Матка не сокращалась, и иначе кровь было не остановить.

Григорий Иванович закрыл глаза с таким видом, будто я сообщила, что провела операцию на открытом сердце с помощью каменного ножа.

— Анна Викторовна, — процедил он, явно сдерживаясь из последних сил. — Не знаю, где вы этого нахватались, но… Вы — не врач. Вы даже не повитуха. И лезть…

— То есть ради соблюдения приличий я должна была позволить женщине истечь кровью?

— Приличия здесь ни при чем, сударыня. Сжатие… — Он замолчал, и я видела, как он против воли прокручивает это в голове: матка между двумя руками, стимуляция, мышца сокращается. — Да. Если она не сокращалась, механически это могло… — Он оборвал себя, на миг стиснул челюсти. — Дело не в этом. Подобные манипуляции допустимы для врача. Человека, который знает, как устроено человеческое тело. Который понимает, что делает, и отвечает за то, что сделал. Или вас и этому научила ваша бабушка?

— Да, — ответила я не моргнув глазом.

Правде он все равно не поверит. Еще и в желтый дом определит.

— Милостивая государыня, ну это уже ни в какие ворота! — взорвался Григорий Иванович. — Вы понимаете, что я могу написать…

— Пишите, — пожала я плечами. — Бабушка, упокой Господи ее душу, давно на том свете, но, возможно, кто-то из старых слуг еще жив. И вам ответят то же самое, что сейчас скажу я: в Отечественную войну она открыла двери своего дома для раненых. Ее имение было под Смоленском, вы понимаете, сколько там было раненых. Бабушка была дама деятельная и сидеть просто так не могла, поэтому она напросилась помогать врачу. Учитывая, сколько у него было работы, он не возражал. Помню, бабушка говорила как-то, будто отнять конечность куда проще, чем принять роды.

— Анна Викторовна! — Григорий Иванович с видимым усилием взял себя в руки. В лицо обвинять губернаторшу во лжи, да еще при свидетелях, доктор не мог. — Армейский лекарь, научивший вашу бабушку повивальному делу? Под Смоленском, среди ампутаций и развороченных штыками животов?

— Видите ли, после того, как бабушка поняла, что может быть полезной, она решила не останавливаться. Повитуха не всегда поспевает, а терять крестьянок из-за этого — неприятно, да и дорого.

Пусть пишет. Про госпиталь совершенная правда, это все знают. А старых слуг в том имении… кажется, сейчас оно принадлежит моему, то есть Анниному двоюродному дяде, не осталось.

Григорий Иванович взял иглодержатель. Покрутил и вернул на стол.

— Хорошо. Положим, вы сжали матку, и кровотечение остановилось. Но это тоже ваше? Зачем? Боюсь предположить, что вы зашивали.

— Разрыв промежности.

— Вы с ума сошли! Рана в родовых путях должна очищаться! Следует крепко связать родильнице ноги и ждать две недели, чтобы ткани очистились и срослись!

Мне очень захотелось связать ноги ему самому и уложить в постель на неделю-другую. Даже без разрезов, лохий и прочего.

— А вы… вы зашили рану, и все, что должно беспрепятственно из нее выходить, останется в теле!

— То есть свежая рана должна омываться гноем, выделениями, потом и прочим, чтобы природа взяла свое и ткани срослись? — не удержалась я.

— Не передергивайте, милостивая государыня. Ране необходим свободный отток. Если она станет нагнаиваться, доброкачественный гной куда менее опасен, чем запертая внутри испорченная кровь и воспаление. Это знает любой хирург. Я должен посмотреть, что вы там сделали. Если вы стянули края наглухо, швы придется снять.

Он повернулся к двери.

Я сама не поняла, как успела оказаться перед ним, хотя его рука уже лежала на дверной ручке. Между сюртуком и белоснежной перчаткой виднелась манжета сорочки с маленьким бурым пятнышком по краю. А может, мне это показалось, при свече-то.

Неважно.

— Только через мой труп.