Глава 47

Сколько времени прошло, я не знала. Часы стояли на каминной полке, в двух шагах, но мне было совершенно не до них.

Я давила. Белозерова давила. Лед в полотенце таял на животе Светланы, и вода стекала по бокам на простыню, смешиваясь с кровью в розовое. Младенец на руках у горничной откричался и затих.

А потом под моей левой ладонью что-то изменилось.

Не сразу. Сперва — едва заметно, будто мышца дернулась в короткой судороге. Потом еще раз. Матка начала уплотняться, собираться, неспешно, неохотно, будто вспоминая, какой должна быть. Пока наконец-то не превратилась в тугой шар.

Поток под рукой ослабел. Еще медленнее. Прекратился.

Я не позволила себе выдохнуть. Обманчивое затишье после атонии мне уже доводилось видеть: матка соберется, ты расслабишься, а через пять минут все сначала.

— Софья Андреевна, не отпускайте пока.

Я проверила пульс на шее у Светланы — частый, слабее, чем был, но ровный. Губы бледные, лоб в холодной испарине. Глаза открыты. Смотрят на меня.

— Светлана Сергеевна, вы меня слышите?

— Да… — прошептала она. — Холодно.

Ее в самом деле трясло, руки покрылись мурашками. Но в сознании. Хорошо.

— Теперь не торопясь, Софья Андреевна. Ослабляйте понемногу.

Белозерова начала отпускать кулак — осторожно, будто разжимала пальцы, держащиеся за веревочный канат поверх мостика через пропасть. Я смотрела и считала про себя секунды.

Не течет.

Я медленно, очень медленно вынула руку. Матка под левой ладонью осталась плотной. Не расплылась.

— Можете отпустить совсем.

Белозерова отняла руку и посмотрела на нее, будто не узнавая. Потом опустилась на стул не глядя — и я успела испугаться, что промахнется.

— Сможете взять малыша у горничной? — спросила я.

Софья Андреевна посмотрела на свои трясущиеся руки. Зажмурилась, сглотнула.

— Да, — сказала она.

Поднялась тяжело, будто старуха, но через полсекунды вполне уверенно взяла малыша.

— Сядьте в кресло и отдохните. — Я перевела взгляд на горничную. — Светлане Сергеевне под ноги две подушки, повыше. Спустись на кухню, скажи, чтобы разводили самовар и приготовили все для чая. И сахар обязательно.

Где-то в гостиной ждал Андрей. Я снова посмотрела на родильницу. Матка плотная. А из разрыва сочилась кровь. Дать обезболивающее, и через полчаса можно шить.

Я отмерила нужную дозу лекарства, дала Светлане.

— Софья Андреевна, я отлучусь ненадолго. Отправлю мужа домой, судя по всему, у него сегодня тоже был сложный день.

— Да, конечно. Передайте Андрею Кирилловичу мои извинения, что не смогла встретить его как подобает хозяйке.

— Уверена, он все понимает. Когда горничная вернется с чаем, велите ей перестелить постель. И смотрите за племянницей, если снова польется кровь или дыхание станет редким — кричите немедленно.

Отмыть руки от крови получилось не сразу. Отмывать платье можно было и не пытаться. Переодеваться в нормальное — незачем, потом придется снова менять одежду.

Гостиная выглядела так, будто ничего сегодня не происходило. Не катилась по ковру чашка, расплескивая чай, не билась на полу женщина. Прислуга в этом доме знала свое дело. А может, просто три свечи в одиноком подсвечнике не сумели рассеять мрак настолько, чтобы можно было увидеть следы происшествия.

Андрей, похоже, услышал мои шаги, потому что, когда я вошла, он качнулся мне навстречу от середины комнаты. Сколько он сидел здесь и ждал? Не так долго, судя по тому, что мы успели остановить кровотечение и родильница не истекла кровью. Мне казалось — несколько часов.

Даже при свечах было видно, как он побледнел. Я опустила взгляд: рукава в крови, лиф в крови, кровь растекается по подолу. Еще яркая, не побуревшая.

— Это не моя, — быстро произнесла я.

Он на миг прикрыл глаза и сглотнул.

— Светлана Сергеевна?

— Жива. Родила.

— Я слышал, — криво улыбнулся он. — Кто?

— Мальчик.

Андрей кивнул.

— Будет жить?

— Не могу обещать. Пока он выглядит здоровым ребенком, соответствующим гестационному… — Я осеклась и помотала головой. — С поправкой на то, что Светлана Сергеевна немного не доходила. Но человек предполагает, а…

— Господь располагает, — глухо закончил Андрей за меня. — Я буду молиться. И заеду к отцу Павлу, попрошу его помолиться о здоровье родившей и младенца. Как Светлану зовут в крещении? Впрочем, он наверняка знает.

— Александра, — сказала я.

— Хорошо. Как она? Это ее кровь? Я не думал, что в родах крови так много.

— Ее и не должно быть так много. Пока все обошлось.

— Пока?

Я пожала плечами.

— Извини, я не могу обсуждать такие вещи с тобой, если только Светлана не разрешит. Но сами по себе успешные роды еще не означают, что больше не о чем беспокоиться.

— Это я тоже знаю, — кивнул он все с той же кривой усмешкой.

— С ней Софья Андреевна. Она просила передать тебе свои извинения.

— Передай ей, что извиняться не за что.

Повисло молчание. Мы смотрели друг другу в глаза, но думали, кажется, каждый о своем.

— Что на Хлебной площади? — спросила я. — Офицер Вранова?

— Говорят, будет жить. Дюжина пострадавших, но обошлось без смертей, слава богу. Пьяный кучер не справился с лошадью. Полицмейстер разберется.

— А ты?

— Что я? Приехал и делал вид, что раз начальство здесь, значит, пострадавшим помогут. Распоряжусь, чтобы Приказ общественного призрения выдал пособие. — Он пожал плечами. — На самом деле главное было не мешать тем, кто действительно что-то делал.

Мы снова помолчали.

— Мне придется остаться здесь на сутки. Чтобы быть уверенной, что сделала все, что могла. Прости, — сказала я наконец.

— Чем я могу тебе помочь? Кроме того, что прислать Марфу со сменой белья и платья?

Хотелось обнять его, ткнуться лицом в плечо и прореветься. Но реветь вроде было не с чего, а то, что осталось доделать наверху, Андрей за меня все равно не сделает.

— Молитва не помешает. Из земного — скажи Марфе, что мне понадобится рыбница. Она знает.

Использованный шприц нужно хотя бы прокипятить. Да и остальные инструменты привести в порядок.

— Скажу.

Достал из кармана носовой платок и начал оттирать мне лоб. Я послушно ждала.

— Тебе пора? — спросил он.

— Да.

Он легко коснулся губами моих губ.

Я уже стояла в дверях, когда Андрей окликнул меня.

— Если бы ты… — Он замялся, явно не находя слов. Понизил голос. — Если бы ты появилась раньше. До тех родов. Все было бы по-другому?

— Не знаю, — призналась я, не оборачиваясь. Страшно было обернуться и увидеть его лицо. — Я бы не подпустила к себе врача в уличной одежде и с необработанными руками. Если бы мне позволили его не подпустить, а не сочли это очередным вздорным капризом. Как бы повернулось дальше — не знаю.

— Не буду тебя больше задерживать.

Я так и не обернулась.

В спальне уже успели сменить белье, подложили под родильницу очередное полотенце. Белозерова сидела с младенцем на руках. Светлана дремала: усталость, кровопотеря и лекарство давали о себе знать. Я в очередной раз прощупала живот — матка плотная. Кровило не больше, чем должно было после родов. Пульс около сотни. Давление сто двадцать. Еще несколько часов назад я бы обрадовалась такой цифре. Сейчас — нет. Слишком быстро и слишком дорого она досталась Светлане. Лишь бы дальше давление не рухнуло.

Стерильного полотна в доме, конечно, не было, так что пришлось раскладывать все нужное на крышке рыбницы, перевернутой вверх ногами.

— Светлана Сергеевна, нужно будет еще немного потерпеть.

Она слабо улыбнулась.

— Женщина должна уметь терпеть. Так Господь заповедал: в болезни рождать детей.

И все же я предпочла бы, чтобы под рукой было нормальное обезболивающее. И нормальный свет, не говоря обо всем прочем.

— Подержите лампу, — попросила я горничную. — Ближе. Вот так. Можете смотреть в стену.

Она старательно уставилась в стену, и лампа почти не дрожала.

По порядку: слизистая, мышцы, кожа. На кожу — шелк, через неделю сниму. Руки делали все сами, как будто память передалась и им. Последний узел.

— Все. — Я разогнулась и улыбнулась Светлане. — Вы молодец. Теперь вам нужен теплый сладкий чай и сон.

— Я принесу.

Горничная поставила лампу и вышла.

Белозерова, не дожидаясь просьбы, переложила младенца на грудь Светланы. Тот покряхтел, ткнулся носом и снова зачмокал, а Светлана, не открывая глаз, улыбнулась.

Я опустилась на стул у кровати. Посмотрела на часы — впервые за вечер.

Живы. Оба.

В нормальном роддоме я бы вливала растворы для восполнения объема циркулирующей крови, а возможно, готовила переливание и продолжала вводить магнезию в капельнице еще как минимум сутки, для профилактики судорог. Но на фоне кровопотери и упавшего по сравнению с исходным давления почки могут перестать нормально выводить магний, а антидота у меня нет. Да еще и лауданум, который угнетает дыхание, как и магний — и заметная его часть будет циркулировать еще приличное время. Значит, придется смотреть на состояние.

— Идите отдохните, Софья Андреевна, — сказала я. — День у вас был тяжелым.

— У вас тоже, Анна Викторовна. Я даже не знаю, как…

— Перестаньте. Вы бы тоже меня не бросили.

Она упрямо покачала головой. Посмотрела на меня и все же решила сменить тему.

— Вам бы вымыться. Я распоряжусь. И велю поискать из одежды, что бы вам подошло.

— Спасибо. Андрей обещал прислать мою горничную со сменой белья. Вы найдете для нее место в девичьей?

— Разумеется. Я распоряжусь.

— А пока все же отдохните. Я была бы вам очень благодарна, если бы часа через три-четыре вы позволили мне поспать час. Я расскажу, на что смотреть.

— Конечно.

Она ушла. Я опустилась в кресло и стала ждать.

Колокольчик внизу звякнул, когда я почти задремала сидя. Я вскочила раньше, чем проснулась.

— Барыня, вас спрашивают, — сказала горничная из-за двери. — Говорит, ваша девушка.

— Марфа? — переспросила я. — Пускай.

При виде меня Марфа ахнула, но тут же сжала губы. На локте у нее висела корзина, в руке был узелок. Она огляделась и поставила корзину на столик у окна.

— Поешьте, барыня. Барин велел Тихону Савеличу прислать вам с праздничного стола. Сказал, дескать, вам наверняка не до еды было. И еще велел для родильницы куриного бульона прислать. Вы его просили после горячки, видать, знали что делали. Это его слова, барыня.

Дверь снова распахнулась, и вошла Белозерова.

— Анна Викторовна, вода готова. — Она повела носом и всплеснула руками. — Господи, стыд-то какой! В моем доме гостья со своей едой! Да еще в пасхальный…

— Не надо, Софья Андреевна, — мягко сказала я. — Вы и себя покормить забыли, оно и немудрено. Велите бульон оставить здесь, для Светланы, еще яйца и немного пасхи.

Сдобный кулич пока не надо, после опиата может стошнить. Утром нужно будет расписать диету — с нежирным мясом, а еще лучше печенью, гречкой, яйцами. Конечно, железом из еды острую кровопотерю не исправить, но организму надо из чего-то восстанавливать гемоглобин. Впрочем, это утром, а пока…

— Распорядитесь накрыть на стол, и мы с вами поедим, как только я приведу себя в порядок. А Марфа пока присмотрит за Светланой Сергеевной.

Я продиктовала горничной признаки, при которых немедленно нужно было звать меня, хоть в голом виде, и отправилась в уборную, где уже исходило паром ведро с водой.

Отодрать от себя уже задубевшее платье было приятно. Еще приятней — поливаться теплой водой, смывая чужую кровь и свой липкий страх. Чистая сорочка. Чистое платье. Мир стал немного лучше.

Еще лучше он стал, когда в желудок легла кулебяка. Белозерова открыла ключиком шкатулку с кофе, сама смолола и сварила напиток, и кулич к нему показался очень кстати.

Вернувшись в спальню, я отмыла инструменты. Шприцы сложила в рыбницу и отправила на кухню кипятиться, велев Марфе приглядеть. Мало ли, понадобятся еще. Остальное разложила на чистом полотенце: просохнут — соберу и обработаю уже дома.

Оказывается, Марфа взяла и мое вязание. Младенец тихонько сопел в корзине, куда его уложили как в колыбель; я устроилась со спицами, не забывая время от времени проверять пульс и считать дыхание спящей. Все в пределах нормы.

Свеча догорала, когда внизу снова зазвонил колокольчик, а потом за дверью раздались быстрые тяжелые шаги.

— Господин доктор! — доложила горничная.

На пороге стоял Григорий Иванович. Шейный платок сбился, лицо осунувшееся от усталости. Коротко поклонился мне.

— Как Светлана Сергеевна? — спросил он.